1000 не одна ложь

ГЛАВА 13




Такая насмешка. Когда-то вот так он возил меня рядом с собой, и мне это было совершенно ненужно. Я хотела освободиться, сбежать или даже убить его, чтобы вернуться домой. А сейчас я с горечью в горле и на языке смотрю, как мое место заняла другая, и чувствую, как становлюсь в собственных глазах размером с песчинку, ее унесет ветром, и она канет в небытие среди миллиардов таких же точно пылинок времени.

Как легко и непринужденно он сжимает ее талию сильной ладонью. Точно так же сжимал и меня. Так же таскал в своем седле везде за собой. И наказывал… а потом жадно любил. Извращенное, мерзкое желание оказаться на том же месте свело судорогой сердце и побудило ненависть к самой себе. Тряпка. Ничтожество. Он тебя в грязь, он тебя на веревку, а ты мечтаешь о том, что хозяин смилостивится и даст разрешение целовать себе ноги. Тьфу. Никогда этому не быть. Даже если я захлебнусь в собственной боли, на колени он меня не поставит.

Увидела, как Аднан кивнул одному из своих людей на меня. И тут же ощутила, как за веревку дернули в свою сторону.

— Пусть едет сзади. Проследи.

Пришпорил коня, и из-под копыт взметнулось облако пыли.

— Пошли. Давай пошевеливайся.

Я нагло дернула веревку в свою сторону, и тогда со мной перестали церемониться и потянули с такой силой, что я упала и проехалась по песку на животе вдоль выстроившихся людей Аднана и Асада, которые даже на меня не смотрели. Здесь мужчины не испытывают жалость к женщинам. Тем более к рабыням.

Меня потащили к повозке, обтянутой шкурами. Надзиратель открыл полог и швырнул меня к рабыням, связанным друг с другом веревками. Я уже забыла, как вблизи выглядит этот кошмар. Когда я была с Аднаном, то не видела, чтоб они торговали людьми. А Асад, как я понимаю, только этим и промышлял.

Никто из женщин не смотрел на меня. Я закрыла лицо руками, впиваясь пальцами в волосы, стараясь успокоиться, чтобы не сойти с ума от панического чувства безысходности. Внутри нарастал вопль, дикий крик сумасшествия. Я слышала, как ломаюсь изнутри, как трещит по швам моя броня и стремление выжить любой ценой.

Мне видно сквозь зазоры, как Аднан обнимает свою новую шармуту и скачет с ней вдоль отряда туда и обратно. Ее ярко-бирюзовая джалабея, как пятно, мелькает то тут, то там. И я опять вспоминаю. Как когда-то точно так же постоянно была с ним… Но эти времена прошли. У таких мужчин, как ибн Кадир, очень быстро меняются фаворитки. Век любви сына шейха короткий, как и его память. Зато он велик и бесконечен в ненависти и мести.

Надоевшая женщина, жалкая и беззащитная перед мужским гневом и яростью. Он просто больше не испытывает ко мне ничего кроме презрения, даже похоть остыла. А с теми, кто надоел, можно быть жестоким… Я вспомнила Зарему… с ней Аднан особо не церемонился. Разве ее не изгнали из дворца Кадира? А что ждет меня? Изгнание или что-то похуже?

Он уверен, что я ему изменяла, уверен, что родила детей от другого. Аднан никогда не простит и не даст мне ни малейшего шанса оправдаться… да и нужно ли мне это? Иногда осколки рассыпаются на такие мелкие куски, что их уже никогда не склеить. Забуду ли я когда-нибудь все, что он мне говорил? Слова острее ножей и кинжалов, слова режут и рвут на куски, оставляя самые жуткие шрамы в душе. Физическую боль можно забыть, душевную — никогда.

Я не хотела думать о том, что меня ждет в Каире. Разве это имеет значение? Разве моя жизнь изменится там? Пусть все будет, как есть. Главное жива Буся и Амина. Нет ничего важнее их в моей жизни. И если она стоит моей, то в этом и есть предназначение матери.





* * *


Отряд Аднана и Асада двинулся в дорогу, и повозка со скрипом поехала по песку. Скоро начнется дикая жара, и от духоты захочется сдохнуть. Воды нам не дали.

Никого не волновала судьба рабынь. Судя по их виду, девушки были истощены и выглядели ужасно. Не знаю, куда их вез Асад… но они, скорее, напоминали наркоманок в ломке, а никак не ночных бабочек. Или это… это те несчастные, которых отдавали по деревням удовлетворять всех без разбора, как в свое время Зухра?

Но словно кто-то услышал мои мысли и швырнул в телегу флягу с водой. Тут же рабыни всполошились и кинулись за ней. Одновременно шипя, растопыривая грязные руки и толкая друг друга. Я вжалась в шкуры, в самом углу, глядя, как они отнимают друг у друга флягу, как вылизывают воду с грязной обивки.

Бедуины ржут, приподняв полог. А я в ужасе смотрю, как одна девушка ткнула пальцем в глаз другой за… воду.

— Твари, — заорал надзиратель. — Вы что творите?

Он развернул к себе ту, что держалась за глаз и орала, отнял ее руку и брезгливо поморщился.

— Она ей глаз выдрала? Что делать? С нас шкуру спустят.

— Прирежь и сбрось в песок. Никто не заметит.

Они дернули девушку к себе, а я закрыла лицо руками, несколько глухих криков, и все закончилось. В песок что-то глухо упало, а я дернулась всем телом. Открывать глаза не хотелось… вообще ничего не хотелось.

Несколько часов в пути казались бесконечными среди бежево-желтого тумана, закрывающего обзор, проникающего под одежду горячей паутиной. Глухая тишина, только едва слышный топот копыт и завывание ветра-кипятка. Я не заметила, как задремала. Обессиленная, голодная, убаюканная монотонным покачиванием телеги через курганы песка. Меня разбудили крики бедуинов. Отряд остановился.

— Сейчас начнутся зыбучие, — услышала я голос Асада, — а долина покрыта маревом перед хамсином.*1 Рискованно вести туда отряд.

— Я знаю дорогу, не рискованно. Я вас поведу. Если пойдем на юг, нас заметет песком. Потом не раскопаемся. Буря движется бешеными темпами.

— Мы с повозками и далеко не налегке. Ветром может снести даже лошадей. А я не уверен, что ты хорошо знаешь дорогу через мертвые острова. Уйдем вниз.

— Не уверен — дели отряд и иди иным путем, а я пойду этим. Посмотрим, кто быстрее выйдет к курганам. И выйдет ли.

Я посмотрела в щелку, но из-за сгустившегося в воздухе концентрированного песка почти ничего не увидела. Если закрыть лица и лечь на животы, нас пронесет, не так засыплет. Когда-то я читала про такие страшные песчаные бури. Посмотрела на лица девушек полные равнодушия и на совершенно дикие глаза. Им плевать. Они уже мертвы внутри, превратились в животных. Никто из них не собирался бороться за жизнь, только убивать друг друга за кусок еды или глоток воды. На большее они не способны.

— На нас идет песчаная волна. Сейчас всех занесет, — раздался чей-то крик, и я остолбенела, снова выглянув наружу. На нас, и правда, надвигались клубящиеся песчаные тучи, похожие на огромную волну в море, только грязно-желтого цвета.

— Закройте лица. Скоро нас накроет волна песка.

Меня даже не услышали. Похоже, им действительно все равно. Я натянула подол джалабеи на голову и уткнулась лицом себе в колени.


Телегу перевернуло ветром, протащило в сторону, я закрылась от сильных ударов тел друг о друга, меня вышвырнуло из телеги, и я упала в песок, не открывая лица и заслоняясь руками. Песок посыпался на голову, за шиворот, он, казалось, забился везде, но не попал в глаза и в лицо. Но дышать становилось нечем, меня придавило шкурами и присыпало сверху. Ветер выл, как ненормальный бешеный зверь. Я не слышала голоса людей, только где-то вдалеке и рядом ржание лошадей. Ветер начал стихать, но выбраться я не могла. Слишком обессилела и воздуха не хватало, чтобы начать выкарабкиваться из-под завала. Кажется, на мне сверху еще кто-то лежал. Я судорожно хватала воздух, запутанная в джалабее, как в ловушке, она намоталась мне вокруг шеи, волосы чем-то придавило, так что я не могла повернуть голову. Начали неметь пальцы рук и ног. Меня обволакивало странное спокойствие. Вот возможное избавление от всего, страшное и неизбежное. Надо смириться и позволить черным точкам разрастаться перед глазами, а слабости растекаться по телу, утягивая меня в никуда. Заглушить боль и отчаянную тоску.

— Вот она, Кудрааат. Я нашел ее.

Внезапно я оказалась на свободе, но вздохнуть сил не было, у меня словно в горле песок застрял. Меня подхватили под руки и потянули. От разочарования на глаза навернулись слезы. Зачеем? Мне ведь было так спокойно.

Голос мешал проваливаться во тьму, мешал онемению охватывать все тело.

— Кос оммак, Иса, — я услышала голос Аднана.

Чьи-то горячие пальцы потрогали горло, прощупывая пульс, побили слегка по щекам. Ощутила, как кто-то поднял меня на руки. И подо мной уже твердое седло, меня сжимают изо всех сил. Растирают мне пальцы, ладони.

— Давай девочка-зима, дыши, посмотри на меня, — обхватил лицо ладонью, слегка потряхивая, — Иса. Шкуру спущу. Я что — приказывал отправлять ее в телегу? Я сказал, пусть едет сзади, сказал присматривать.

— Я не… не понял. Думал, к рабам. Она ж рабыня.

— Меньше думай. Ты здесь не для того, чтобы думать, а чтобы выполнять приказы. Найди тех дебилов, которые смотрели за телегой, привяжи их к седлам лошадей, путь бегут за отрядом пешком и голые.

— Кудрат. У нас каждый воин на счету.

— Заткнись. Сегодня они трусливо прячутся от песка, а завтра спрячутся за твою спину или ударят тебя сзади. Трусость надо лечить.

Я с трудом открыла глаза, и веки, словно свинцовые, закрылись обратно. Почувствовала, как на скулы снова легли горячие пальцы.

— Посмотри на меня, Настя.

Я хотела подчиниться, но не могла, казалось, что у меня веки из железа и они отказываются подниматься.

К моим губам прижалось горлышко фляги, и в рот потекла вода. Она показалась мне слаще сиропа.

— Давай, сделай глоток. Ты вся горячая, как кипяток. Посмотри на меня. Открой глаза.

Я встретилась взглядом с глазами бедуина, и теперь слабость разлилась по всему телу. От осознания, что я в его седле и он сжимает меня руками, вся кровь хлынула к сердцу, и оно, пропустив несколько ударов, забилось сильнее. Глупое, живущее по своим законам предательское сердце.

— Можешь дышать?

Я кивнула и сделала хриплый вдох, потом еще один. Аднан снова поднес к моим губам флягу с водой.

— Пей.

Отрицательно качнула головой, вспоминая, как в этом седле пару часов назад сидела его… его вторая жена.

И тут же почувствовала, как потянул за волосы, запрокидывая мне голову и вливая жидкость в рот. Отнял бутыль, и я, задыхаясь, закашлялась. Снова посмотрела в зеленые глаза, которые были так близко к моим. Аднан улыбнулся.

— Вот теперь ты дышишь. Рано умирать. Слишком рано. Я еще не наигрался тобой. В тебя… я все еще голоден, Настя. Проклятая лживая ведьма. Можешь радоваться.

Идиотская мгновенная радость тут же сменилась разочарованием. Нет, это не было заботой обо мне. Это была забота о том, чтобы утолить свою жажду мести. Еще одна иллюзия разбилась вдребезги, заставляя на мгновение пожалеть о том, что он нашел меня и я не задохнулась, как некоторые из рабынь.

— Помни, прежде чем решить что-то сделать с собой, твоя дочь и твоя семья никем не тронута, пока ты здесь и живая рядом со мной. Думай об этом постоянно, когда возникнет соблазн отправиться в ад раньше времени, — склонился ко мне, — кроме того, кажется, здесь и климат тот же, и антураж, включая и сам котел. Всегда можно поднять градус, Настяяя. Только попроси, и я включу в твое меню еще одно блюдо из боли, если тебе этого мало.

Я отшвырнула его руку от своего лица:

— Я сыта по горло, поверь.

Наши взгляды встретились, и я стойко выдержала потрескивающий ядовито-зеленый огонь в его радужках. Думала, он меня спустит вниз и отдаст на попечение своих людей, но Аднан усадил меня в седле поудобней и прикрыл своим плащом, потом склонился ко мне и тихо сказал:

— Скоро здесь начнется апокалипсис. Держись за меня. И когда я скажу, спрячешься. Поняла? Ничего не бойся. Чтобы сейчас не произошло.





* * *


Днем ранее…

— Как долго нам тебя ждать, брат? Говорят, буря начнется со дня на день. Зима не лучшее время бегать по Долине. — Шамаль оглядывался по сторонам и сжимал рукоять кривого ножа. Ему не нравилось стоять на самой границе с чужими землями.

— Через сутки я выведу их в сторону Мертвых Островов. Кого не добьем мы, добьют пески. — собеседник Шамаля не снимал капюшон, но и не озирался по сторонам, как дикий трусливый шакал. Ночной мрак скрывал его лицо, моментами только блестели светлые глаза, когда на них попадал лунный свет.

— Нас могут засечь разведчики Асада.

— Не засекут. Они не знают, что я поведу их к зыбучим. У нас сейчас иной маршрут.