В прицеле «Бурый медведь»
Шумели молодые дубки, буйно зеленела трава. А в наши души змеей заползала тоска…
К вечеру второго дня после похорон мы пришли к могиле однополчанина. Нагнувшись, Адров вмял в землю пустые латунные гильзы.
– Вот, – сказал он, – наша месть врагу за тебя…
* * *Мы продолжали двигаться по траншее, которая вела нас в лес. По веревочному мостику перебрались на восточный берег реки. У опушки леса лощина. Весной она заливается водой, а летом высыхает, зарастает камышом. В зарослях камыша нет траншей, но зато здесь выставлялись нами усиленные дозоры. Мы знали: передний край противника сильно минирован, опоясан колючей проволокой, за которой была небольшая возвышенность, а затем начиналось ровное поле. Из-за камыша всего этого не видно. А если влезть на дерево? Правда, опушка леса наверняка просматривалась наблюдателями противника и скорее всего была пристреляна его пулеметчиками. Влезть на дерево – риск. Стрелять с дерева – двойной риск. И как бы в подтверждение этой мысли послышалась пулеметная очередь. Стреляли с северного ската высоты. Пули прошлись по вершине дуба. К нашим ногам упали сухие веточки и недозрелые желуди. Мы осмотрели дуб. Сучья его измочалены пулями. А лезть надо именно на этот дуб. Он крайний, самый высокий.
Взбираюсь на первый сук. Страха не испытываю. Не все же время вражеский наблюдатель смотрит на этот дуб. За мной лезет Адров. А внизу остался по моему указанию Хромов – для прикрытия. Вот мы почти на самой вершине. Припадаю к оптическому прицелу. И что вижу? Немцы на зеленой лужайке гоняют мяч. В душе злость – оккупанты играют в футбол на нашей земле! Переглядываемся с Алешей Адровым. Он чуть пониже, тоже все видит и тоже возмущен наглостью фашистов.
– Далеко, – сожалеет Адров, – метров восемьсот.
– Ставь прицел, – говорю ему. – Заряжай тяжелой пулей. Два выстрела – и вниз!
Гремят выстрелы. Мы видим, как заметались гитлеровцы. Одни бросились к убитым, другие залегли. Пора и нам в укрытие. Прыгаем с сука на сук, а затем на землю. По вершине дуба открыли огонь фашистские пулеметчики. Мы отбегаем в сторону.
– Игра окончена. Четыре – ноль в нашу пользу! – восклицает Алеша.
Возвращаемся лесной тропинкой, которая приводит нас к могиле Гринченко. По предложению Павлика Хромова оставляем на могиле однополчанина четыре пустые гильзы.
Когда о нашей вылазке доложили в штаб батальона, комбат нахмурил брови.
– Слишком рискованно, – сказал он. – Ведь любителей футбола легче накрыть артиллерией. – И, обращаясь к начальнику штаба, добавил: – Снайперам объявить в приказе благодарность.
Но и у нас не обходилось без потерь. Особенно тяжелым оказался один из. летних дней. Перед обедом тяжело ранило снайпера Клименко, а к вечеру смертельное ранение получил Павлик Хромов. Снайперская пуля пробила ему левое плечо и застряла где-то в груди. Когда принесли Павлика на носилках к обрыву Миуса, где располагался медпункт, он был еще жив. Увидев нас, Хромов оживился, внятно прошептал:
– Прощайте… Бейте их…
Хотелось обнять друга и сказать ему что-то утешительное, ласковое. Что, мол, ты, Павлик, славно поработал. Совесть твоя перед Отчизной чиста. Ты вышел из строя, но в живых остались твои друзья. Мы продолжим счет убитым фашистам.
– Отомстим за кровь товарища! – поклялись мы.
Через два-три дня Алеша Адров, спрятавшись в густой кроне дуба, выследил пункт, куда на рассвете доставлялась немецким солдатам пища.
– Подкинем-ка им «каши», – сказал Василий Петрищев.
Надев на себя камуфляжные плащ-палатки, мы втроем засели на деревьях. Удобно приспособили к стрельбе винтовки. И вот потянулись часы ожидания. Наконец затарахтела кухня. В предрассветном тумане показались фигуры гитлеровских вояк. Один за другим загремели выстрелы. Несколько фашистов – нам было не до счета – были сражены снайперскими пулями. Не медля ни секунды, мы прыгаем со своих мест. Трещат сучья. Среди гитлеровцев поднялся переполох. Их автоматчики открыли беспорядочную стрельбу, но мы были уже в безопасности, укрывшись за дубками.
– Это им наш комсомольский ответ на смерть Павлика, – говорит Алеша Адров.
К вечеру, запыленный, к нам на передовую пробрался майор Белкин – заместитель командира полка по политической части. Я как раз писал письмо матери, сидя в окопе.
– Полковые разведчики «языка» взяли, – сообщил майор. – Пленный признал, что от снайперов у них урон большой. Так что гордитесь своими боевыми успехами.
Майор Белкин рассказал нам, что фашисты называют Донбасс русским Руром, а Миус-фронт – железными воротами, прикрывающими Донбасс с востока.
– Гитлер никак не может смириться с гибелью своей шестой армии. Перед нами стоит армия, имеющая тот же номер, что и армия Паулюса. Все полки и соединения ее носят те же номера, что и разбитые под Сталинградом, – сообщил нам майор.
– Скоро ли в наступление пойдем? – интересовались бойцы.
– Наступление не за горами, – уверенно отвечал Белкин.
Замполит, беседуя с нами, снайперами, живо интересовался и нашей «охотой», и нашим бытом. По его совету я написал на имя командира полка рапорт о своей снайперской работе.
– Патронов на врага не жалейте, – сказал, пожимая нам руки, майор. И, обращаясь ко мне, добавил: – А ваш рапорт мы опубликуем в дивизионке.
И действительно, в номере дивизионной газеты «За Родину» от 22 июня 1943 года появился мой рапорт командиру полка.