Перегрин (СИ)

  
1
 
Не припомню, чтобы у меня когда-нибудь раньше так болела голова, хотя порой доставалось ей нехило. Боль была нестерпимая и, что самое паскудное, на одной ноте, высокой и резкой. Такое впечатление, что закачивали воздух внутрь черепа, а он все держался, не лопался. Я вдруг понял алкашей, которые «по белочке» пытались чем-нибудь острым сделать дырку в голове, чтобы выпустить чертиков, рвущихся наружу. Я бы и сам пробил дырку в черепе, чтобы избавиться от боли, но не мог это сделать, потому что руки связаны за спиной. Стянули их колючей пеньковой веревкой и очень туго, из-за чего кисти уже онемели, не чувствовал их. Немного легче становилось, когда шлюпка сильно кренилась на левый борт, и вода на дне ее стекала к моей голове, смачивала возле правого уха. Видимо, там рана, потому что немного выше уха морская вода вызывала легкий зуб, будто смазывали слабым раствором йода.
Я не помнил, как оказался в лодке. Скорее всего, меня ударили чем-то тяжелым по голове, когда спал, после чего связали и перетащили в лодку. Именно перетащили, потому что одежда была мокрой со всех сторон, а не только снизу из-за воды, плескавшейся на дне лодки. Их было двое. Одного, который сидел на ближней к корме банке, поставив босые ноги, загорелые и/или грязные до черноты, по обе стороны моих, сильно согнутых в коленях, я видел со спины, а второй занимал банку, что над моей головой, расположив свои ноги по обе стороны от моего туловища. Приплюснутая голова с черными, немного курчавыми волосами буквально вырастала прямо из плеч заднего гребца. Шея, как отдельная часть тела, отсутствовала, чем напомнил мне индейцев Мексики и Центральной Америки. Одет гребец по таврской моде в короткие и сильно потертые безрукавку и штаны из кожи. Плотное тело мускулисто, ни капли жира. Кожа на руках загорела до одного цвета с черным густым волосяным покровом. Даже если бы не видел гребца, по специфичной вони, смеси запахов дыма, тухлой рыбы и прокисшего молока, догадался бы, что это тавр. Не знаю, сколько сейчас времени, наверное, утро, а берег не видел, поэтому по солнцу определил, что гребут, скорее всего, на восток или восток-северо-восток, в сторону будущей Ялты, где большое поселение тавров прямо на берегу моря возле устья реки, которую в будущем назовут Учан-Су. У тавров она, наверняка, имеет другое название, мне неизвестное. Надо будет спросить при случае. Может, попаду в двадцать первый век и подскажу краеведам.
— Отвезите меня в Херсонес. Получите выкуп — талант серебра, — предлагаю я на таврском языке.
Какое-то время тавры гребут, не реагируя на мои слова, а потом передний бьет меня в грудь черной, порепанной пяткой.
Решив, что не устраивает цена, удваиваю предложение:
— Получите по таланту серебра каждый.
На этот раз ответ следует быстрее, но опять пяткой.
Видимо, боятся соваться в Херсонес. Думают, наверное, что меня освободит стража, а их схватят, как напавших на гражданина, и продадут в рабство.
— Тогда отвезите меня к вашему вождю Бутунатосу. Он заплатит за меня, — делаю я более удобное для них предложение.
Передний гребец бьет сразу, как только я замолкаю. Затем еще раз.
Я решил, что говорю им под руку (или под ногу?!), не могут грести и думать одновременно. С соображаловкой у тавров всегда были проблемы. Ладно, подожду до берега. Судя по всему, место назначения уже близко, потому что солнце начало смещаться вправо, а значит, лодка подворачивала влево.
Я ошибся. Гребли они еще часа два, пока днище не зашуршало о камешки. Передний гребец выскочил на берег, вытянул лодку дальше от воды. Затем забрал мое оружие. Корзину с едой и рыболовные снасти оставил в носовой части лодки.
— Вылезай! — толкнул меня ногой задний гребец.
Со связанными руками не так уж и просто встать. Сказывалось и то, что тело затекло от долгого лежания в неудобной позе. Гребец поддержал меня, иначе бы я свалился. С трудом переступив через борт лодки, стал босыми ногами на твердую гальку. Куда делись мои сандалии — понятия не имею. Вроде бы не снимал их перед сном. В лодке их тоже не видно.
 
Гребца были похожи, видимо, отец и сын: коренастые, с приплюснутыми головами, плоскими лицами с вывернутыми ноздрями, заполненными черными волосами, как у Бутунатоса. Выражение на лицах туповатое. На воинов и даже пиратов не тянут. Скорее, рыбаки, которым подвернулся случай, и они не сплоховали.
— Иди, — подтолкнул меня в спину старший, который греб на задней банке.
Идти мне приказывали в сторону двадцатичетырехвесельной галеры, которая заканчивала погрузку возле устья реки Учан-Су. Сперва я подумал, что это какая-то другая река, потому что на берегу моря не было таврской деревни. Потом увидел, что деревня все-таки есть, только метров на пятьсот дальше от прежнего места. Море не могло отступить так сильно. Скорее всего, предыдущую деревню снес оползень, которые частенько бывают в этих местах, а новую построили в более безопасном месте. Грузили на галеру овчины и выделанные бычьи и лошадиные шкуры, скатанные и связанные. Грузчиками и по совместительству гребцами были не тавры. Больше похожи на скифов, если предположить невероятное, что осевшие в городе кочевники согласились работать моряками. Капитана, покрикивавшего на них, тоже трудно было отнести к какой-нибудь определенной нации. Черными волосами и короткой шеей был похож на тавра, рыхлым телом с кривыми ногами — на скифа, крючковатым носом и манерой постоянно жестикулировать — на грека, но не нынешнего, а из двадцать первого века. Говорил он на греческом с испорченным дорийским акцентом.
— Господин, купи раба и вот это, — на таврском языке предложил старший гребец капитану, показав на меня и продемонстрировав мое оружие.
— Вот этого дохляка?! — уставившись на меня черными плутоватыми глазами, возмущенно воскликнул на таврском капитан. — Да кому нужен этот неженка?! Он весло поднять не сможет! Приводите всякую шваль! С вами невозможно торговать!
— Я хочу за него котел, — не обращая внимания на крики покупателя, произнес тавр-отец.
— Котел?! Да ты с ума сошел! — воскликнул капитан. — Самое большее, чего он стоит, это отрез материи!
— Котел, — тупо повторил тавр-отец.
— Два отреза — и не больше! — поднял цену покупатель.
— Мне нужен котел, — продолжал гнуть свое продавец.
— Покажи оружие, — потребовал капитан.
Тавр-сын вынул из ножен саблю, повертел клинок перед носом покупателя и сообщил важным тоном:
— Узорное железо. И у кинжала тоже.
— Дай я посмотрю, — потребовал капитан.
Он долго рассматривал оба клинка, пренебрежительно фыркал, утверждал, что узоры нечеткие, значит, металл плох, сломается, что такой металлолом гроша ломаного не стоит — в общем, всячески сбивал цену.
— Хорошо, я дам за этого, — показал он на меня, — и за его оружие новый котел самых лучших пантикапейских мастеров. — После чего повернулся к своим грузчикам, приказал одному из них: — Отнеси оружие, а потом придешь за рабом. — Затем крикнул своему помощнику, унылому типу с кислой физиономией, который стоял на полубаке: — Спевсипп, кинь мне котел, самый большой и дорогой, какой только есть!
Про лук и колчан со стрелами хитрый покупатель даже не заикнулся, передал их вместе с саблей и кинжалом, словно шли в нагрузку. Примерно так я торговал с чудью белоглазой.
— Один котел — мало. Давай два котла, — потребовал тавр-отец.
— Два котла за доходягу и плохое оружие?! Да ты с ума сошел! — обиженно завопил капитан. — Могу добавить рулон красной материи. Твоя жена умрет от счастья, когда подаришь ей!
 
— Два котла, — уже менее уверенно молвил тавр-отец.
В это время помощник скинул с галеры бронзовый котел емкостью литров пять, по внешнему верхнему краю которого шел барельеф в виде сражающихся копейщиков. Капитан поднял котел, повертел перед носом тавра-отца и предложил:
— Хорошо, я дам тебе этот новенький котел, такой красивый и ценный, и добавлю к нему два рулона материи, чтобы и твой сын побаловал свою жену.