Бесследно исчезнувшая

– Как он себя чувствует?

– На мой взгляд, он вряд ли выкарабкается.

В случае смерти Лерберга полиции пришлось бы разбираться с убийством политика, не премьер-министра или министра иностранных дел, конечно, но в любом случае с высоко приоритетным насильственным преступлением, с которым она уж точно не могла напортачить. Поэтому подошла к делу основательно, откашлялась, достала свой новехонький мобильный телефон, полученный от Ламии, и попробовала найти в нем режим диктофона. Поводила пальцами по маленькому экрану, но где-то ошиблась, вернулась к стартовому меню и начала сначала.

– Значит, у него угрожающие жизни травмы, – констатировала она, когда таймер заработал, показывая, что запись идет.

– Пожалуй, это не совсем так. Столь сложным его состояние сделала совокупность всех факторов в комбинации с сильным обезвоживанием организма.

Он потянулся через стол за журналом.

– Жертва, выходит, находилась без воды и еды в течение длительного времени. – Нина посмотрела на экран своего мобильника. – Как долго?

Она осторожно положила телефон рядом с врачом. Он перевернул лист и некоторое время изучал содержавшуюся там информацию, прежде чем вполголоса прочитал вслух:

– Серьезные метаболические нарушения, прежде всего это касается электролитов, солей натрия и калия, но также нарушение кислородного баланса… Трое суток по меньшей мере, я бы сказал.

Нина прикинула в уме: избиение, получается, произошло поздно вечером в четверг или рано утром в пятницу.

– Сколько он еще продержался бы, если бы его не обнаружили?

– Трудно сказать. Около часа. Он не дожил бы до полудня.

Она кивнула, бросила взгляд на телефон в надежде, что их голоса останутся в его карте памяти. Нужно было не забыть сохранить запись надлежащим образом.

– Какие повреждения вы смогли констатировать?

Врач прочитал далее.

– Пациент имеет обширные внутренние кровоизлияния в паховой области и на окружающих мышцах, а также множественные разрывы сухожилий… – Он бросил на нее взгляд поверх очков. – Мы вскрыли и дренировали гематомы с целью уменьшить опасность компартментального синдрома.

Нина посмотрела на него широко открытыми глазами:

– Я не понимаю.

– В паховой области сильные внутренние кровотечения, что означает увеличение давления, которое, в свою очередь, приводит к омертвению тканей. Наш хирург знает свое дело, она попытается сшить разорванные мышцы и сухожилия, но ей надо действовать очень осторожно…

– Ему раздвигали ноги в стороны, пока мышцы не порвались, – констатировала Нина.

Врач опять заглянул в свой журнал. Он несколько секунд молча читал написанное там. В комнате стоял свежий запах дезинфицирующего средства. Когда он заговорил снова, речь уже пошла о вывихах плечевых суставов с обширным повреждением тканей и необходимости вправить их.

Нина почувствовала, что ее глаза стали сухими, слишком уж долго она, не мигая, таращилась на собеседника.

– Это означает, что плечи надо вставить на место, – объяснил врач, – а также и там сшить разорванные мышцы и сухожилия.

– У него есть повреждения на запястьях?

Доктор посмотрел на нее, а потом еще раз обратился к своим бумагам и прочитал вслух:

– Круговые язвы и ссадины примерно дециметр шириной.

Нина вновь проверила, работает ли запись.

– Ему связывали руки за спиной и подвешивали его за запястья, – предположила она.

Доктор Карарей какое-то время смотрел в сторону окна, словно пытаясь представить себе всю картину. Затем снова заглянул в свой журнал.

– Ткани подошв ног увеличены, и на них есть признаки гематом шириной порядка сантиметра в разной стадии изменения цвета.

– Его били по ним раз за разом тупым предметом в течение долгого времени, – вслух размышляла Нина.

– У него точечные кровоизлияния в белках глаз и в ротовой полости, мы нашли их на внутренней стороне щек и под языком.

Нина кивнула:

– Его душили.

– Нет, скорее всего, нет, – возразил врач. – На шее нет гематом от пальцев или веревки.

– Но такие повреждения ведь возникают в результате асфиксии?

– Да, все правильно.


Нина интенсивно втянула носом воздух, почувствовав, как он заполнил грудную клетку.

– На месте преступления лежал пластиковый пакет, – сказала она. – На полу в детской комнате. Я видела его.

– У него на лице гематомы и припухлости.

– Следы от ударов, – констатировала Нина.

– Сломаны пять ребер в нижней части грудной клетки с правой стороны, в результате чего произошло сдавливание легкого. А также есть точечные повреждения левого глазного яблока, выполненные острым предметом…

Нина обессиленно уронила руки на колени. Казалось, ледяной воздух обжигал ей горло.

Врач отодвинул в сторону свой журнал.

Нина немного приподняла подбородок и постаралась говорить спокойно:

– Это все методы пыток. Классические, хорошо проверенные на практике. И у них есть свои имена. Каждая имеет название.

Врач спокойно, но очень серьезно посмотрел на нее.

– Я видел нечто подобное в других уголках мира, – сказал он, – но никогда раньше в Швеции.

Нина несколько секунд сидела молча.

– Если он выживет, у него все восстановится?

– Стопы заживут, даже если на это уйдет несколько недель. Сильные боли в паху будут мучить его несколько месяцев, хотя какие-то из них, возможно, приобретут хронический характер. Мы зашили глаз, хрусталик можно заменить, но нельзя исключить постоянного падения зрения. Плечи, есть опасность, будут работать не в полной мере, помимо боли… Неясно, как сказался на его организме недостаток кислорода. И нам пока еще неизвестно, насколько пострадало его сердце.

Нина продолжала сидеть, не в состоянии пошевелиться.

– А насколько он пострадал психологически?

– Его ждет долгая реабилитация, – ответил врач и поднялся.

Нина потянулась за своим мобильным телефоном, выключила запись и сохранила файл. Ее движения были угловатыми, лишенными обычной ловкости, словно стул для посетителей так действовал на нее.

– Спасибо, – сказала она. – Могу я взглянуть на него? Только через дверь операционной?

Доктор покачал головой.

– Когда он придет в себя настолько, что я смогу его допросить?

Он дал ей свою визитку с прямым номером мобильника, предложив звонить, когда она пожелает.

– Я жду, что супруга пациента даст знать о себе, – сказал врач и направился к двери.

Нина посмотрела ему вслед. Как много он знал? Что она имела право рассказать?

Она шагнула в темный коридор; дверь в смотровую тихо закрылась за ее спиной. Доктор Карарей задумчиво посмотрел на нее. Он казался человеком, которому можно доверять.

– Это пока должно остаться между нами, – сказала она, – но Нора Лерберг исчезла.

Доктор направился к выходу, Нина шла рядом.

– Местоположение трех их детей установлено, – продолжила она, – они находятся у тетки в Викингсхилле, но его жена недоступна для нас, никто не знает, где она.

Они подошли к выходу из отделения.

– А может быть, именно она сделала это? – спросила Нина.

– Если ей помогали, то теоретически подобное, конечно, возможно, – ответил врач, – но, на мой взгляд, маловероятно.

Они обменялись рукопожатиями.

Нина крепко сжимала свой мобильник в руке всю дорогу, пока шла по больнице. Воображение рисовало ей одну картинку за другой: Лерберг со связанными за спиной руками, подвешенный, его душат, бьют… «Все как на подбор известные методы».

Она быстро прошла через большой холл здания, мимо справочного окошка, цветочного ларька и кафетерия, туалета для пациентов и телефона для вызова такси.

Когда ее мобильный зазвонил, она вздрогнула, словно обожглась о него.

– Нина? Нина Хофман?

Этот голос она узнала сразу, не раз слышала его в своих кошмарах.

– Анника Бенгтзон, что я могу для тебя сделать?