Бумажные крылья

И щеки обожгло как пощечинами. Бесстыжая, кончала ему на руку, как шлюха последняя. И от мыслей об этом снова низ живота тянуло, и внутри все напрягалось.

– Понравилось. Но нельзя! Не могу я так и не хочу!

Ударил кулаком в стену у подоконника и скривился от боли, от резкого рывка.

– Тогда не ходи сюда! Не ходи, Оля! Я сам справлюсь. Что ты ходишь и ходишь, сидишь здесь? Тебе нравится, да? Власть свою показывать, считать себя святой? Я одного не пойму, зачем вся эта благотворительность?

Я ему не ответила. Потому что сказать, что это не благотворительность, а какая-то голодная любовь к этому мальчишке, я просто не могла. Я ведь действительно люблю его. Дико как-то люблю, безумно. Так, видно, в последний раз в жизни любят, а у меня этот раз и первый, и последний.

– Уходи!

– Не уйду!

– Почему, мать твою? Почемуууу?

– Не хочу уходить.

– Ничего, уйдешь! Захочешь!

И началась опять война. Намного страшнее, чем раньше. Он не бросил заниматься, нет. Вадим теперь маниакально хотел выписки, чтоб избавиться от меня.

От Вадима, который смотрел на меня с голодом и вожделением, не осталось и следа. Между нами выросла стена такой толщины и величины, что я не могла через нее пробиться. Он не ел то, что я приносила – питался только из столовой. Он со мной не разговаривал и предпочитал делать вид, что я вообще не существую. Едва я входила в палату, он отворачивал голову к стене. Антон Юрьевич сказал, что Вадим интересовался стоимостью операции и точной суммой расходов на больницу.

Странно, но я все равно не переставала приезжать к нему и сидеть с ним рядом. Вот так в полной тишине, без единого слова или взгляда. Он даже смотреть на меня не хотел. Иногда, бывало, демонстративно отворачивается, едва я вхожу. Ему кто-то книги принес, когда меня не было, сложил аккуратно на подоконнике. Я не знала, кто, но, скорее всего, девушка. Только я не видела у него посетителей, я ведь очень много времени проводила здесь. А когда возвращалась домой, меня ждала еще одна война с Тасей. Она тоже меня игнорировала и всем своим видом показывала, что ее предали. Не знаю, в каком месте я упустила, и у нас с ней настолько полярные взгляды на жизнь. К отцу она таки уехала, и я реально испытала огромное облегчение. Муж оплатил ей билет и был очень удивлен, что я ни капли не возражала. А я передышку хотела. Я устала биться на двух войнах, я чувствовала себя измученной и израненной. Я хотела хотя бы дома плакать... рыдать и сметать все со стола, опускаясь на пол и закрывая лицо руками. Каждый раз, как уходила от него, прощалась, а он демонстративно читал книгу и переворачивал страницу, своими длинными татуированными пальцами... теми самыми, которыми касался меня и ласкал.

И пусть... пусть. Говорила я себе, запираясь в туалете и обхватывая голову руками, закрывая рот ладонью, чтоб не было слышно, как реву там, как всхлипываю, кусая губы. Я должна вытерпеть, помочь ему и уйти из его жизни. Потому что ничего не будет. Я ведь потом не соберу себя даже по кусочкам. От меня ничего не останется, если позволю себе снова. Таська возненавидит, не поймет никто и никогда. Даже подруга моя вертит пальцем у виска.

– Тебе мало Таси? Ты хочешь еще двоих детей? С ума сошла? Ну выйди за Владимира, роди ему. Или ты запала на пацана этого? Послушай. Я не осуждаю. Но ты просто очнись! Глаза открой. У вас разница больше десяти лет. Он на ноги встанет и найдет себе такую, как твоя Тася. Мальчиков в его возрасте часто на старших тянет. У тебя недотрах? Так потрахайся с кем-то – желающих море.

– Молчи! Я с ним не трахаюсь!

– Но это будет. Будет, Оля, я по глазам твоим вижу. Он тебя еще давно зацепил. Я не слепая. И таскаешься ты к нему, потому что это тебе надо, а не дочери твоей. Все, завязывай с этим. Пусть выписывают его, и дальше сам.

– А как же Вадим один?

– Как и миллионы до него, и миллионы после. Не у всех есть сиделки бесплатные, а точнее, еще и содержащие.

– Перестань!

– Дура ты! А я перестану. Тебе правду слышать не нравится. И к мелкому этому хватит ездить. Я знаю, что ты там каждый день.

– Василька не брошу! Даже говорить об этом не хочу.

– Ну-ну. Василька или этих обоих, которые на шею тебе присели и ноги свесили?

И я знала, что она права. Во всем, кроме денег. Вадим слишком гордый, и он бы до копейки все вернул, я точно знаю. А в остальном – все правда. Только легче не стало. И в груди саднит и дерет, выкручивается все. Иногда хочется сесть на постель к нему, руки к лицу поднести. Сказать хочется, что не уйду, потому что люблю его безумно... и не говорю, не подхожу. Терплю, стиснув зубы.

Не думала ни о чем, когда к Васильку приезжала. Любовалась им в новом свитерке, джинсах и кроссовках. Какой же он симпатичный, и уши его лопоухие так мило смотрятся. Нежный такой, как девочка, реснички эти длинные, как у старшего Войтова.

– Красавчик.

– Мальчики не должны быть красивыми, они должны быть умными и сильными.

– Это кто сказал? Некрасивые мальчики, наверное? Вракииии. Девочки любят красивых.

Он на меня во все глаза смотрит и руки в карманы то засовывает, то вытаскивает. Я вижу, как ему нравится обновка, и меня саму распирает от счастья. Непроизвольно все поправляю на нем, волосики отросшие приглаживаю. Какой же он маленький, сладкий. Радуется так всегда, когда я прихожу. Бежит, улыбается. Рисунки мне новые носит. Как я прекращу к нему ездить? Ну вот как? Мне ж его глаза огромные покоя не дадут. Я спать не смогу спокойно, зная, что он ждет там один у забора.

– Вадька красивый. Он на маму похож. Правда ведь, красивый?

– Красивый, да. И ты на него очень похож. Просто ты маленький красавчик, а он большой.

– Я не маленький. Я уже вырос на целых три сантиметра. Нас сегодня измеряли и взвешивали.

– Ну и сколько ты весишь?

Улыбка пропала с лица, едва он назвал цифру. Потом я бежала в кабинет Тамары Георгиевны и записывала какие витамины надо купить, кому отнести, сколько дать нянечке, чтоб вовремя давала железо в сиропе.

– Ну а как вы хотели. Мы стараемся. Как можем. На что финансов хватает. За каждым, чтоб вовремя поел, не присмотришь. Тут как маленькая колония, они и отбирают друг у друга, и что-то выменивают на еду. Это вам не детский садик.

– Я могу забирать его в обед и кормить сама.

– Можете... но для меня это определенный риск, вы ж понимаете. Я вас мало знаю. Конечно, рекомендация нашей нянечки, но это не разрешение службы опеки. С меня, если что, три шкуры спустят.


Я положила ей на стол конвертик на шторы для актового зала, и ее настроение и взгляды на ситуацию тут же стали положительными.

– Каждый день не получится, но несколько раз в неделю можно устроить, и то не дай бог какая-то проверка, вы должны его тут же везти обратно. С понедельника можете попробовать забирать на пару часов. Будете писать расписку, оставлять у меня паспорт.

Я б у нее оставила что угодно, лишь бы она позволила забрать малыша из этого места хотя бы на час. Попрощавшись с Васильком, я заехала в очередной раз к дому Вадима, передала соседке Анфисе денег на корм для пса. Она уверила меня, что шельмец ни в чем не нуждался, и она и так забегала его подкормить.

А когда вернулась в больницу... меня ждал удар под дых. Ничего подобного я еще никогда в жизни не испытывала. Из палаты Вадима голоса доносились. Его голос и женский.

– Вы много себе позволяете, Войтов. Вот пожалуюсь врачу на вас.

– Да, ладно. Что я позволяю, м? Это я ко мне хожу и в свою смену, и в чужую? Булочки таскаю по утрам и книги приношу?

Я глубоко втянула воздух... чуть приоткрыла дверь – медсестричка наша на краю его постели сидит. Глаза в пол опустила.

– Руки у тебя нежные, Валя, – ладонь ее своей ладонью накрыл, – когда меня касаешься. Ты те булки сама пекла?

Она кивает и пальцы свои с его пальцами сплетает. На меня взгляд вдруг подняла.

– Ой.

Руку из его руки вырвала.

– Кто там? Ольга Михайловна? Очень хорошо, что вы пришли. Тут Валя согласилась мне по дому помогать... безвозмездно, так сказать. Так что вы можете больше не дежурить со мной и ехать домой.

Щеки девушки вспыхнули, а у меня сердце дернулось и сильно сжалось. Больно. Неожиданно и очень больно. Я выскочила из палаты и тут же дверь прикрыла, о стену спиной облокотилась, глаза закрыла, тяжело дыша. Мне словно все внутренности обожгло серной кислотой, словно раскаленным железом там все испепелили, и перед глазами пальцы его... как руку Валечки поглаживают. И голос этот. Тембр, как когда и со мной... Бросилась к лестнице и возле подоконника стою, чтоб отдышаться и успокоиться, но дышать нечем и орать хочется, стекла бить.

– Ольга, вы чего здесь стоите? Добрый день.

– Здравствуйте.

Обернулась к Антону Юрьевичу, рассеянно поправляя волосы за уши.

– У вас что-то случилось?

– Нет, все хорошо.

– А я вас порадовать шел – мы завтра вашего подопечного выписываем. Я вам свой номер оставлю и того врача из столицы. Насчет инвалидной коляски я договорился, и скорая с нами работает, перевезут его домой и помогут занести в дом.

– Спа...спасибо. Я вам очень благодарна. Простите, мне идти надо.





ГЛАВА 17




Я раскладывала вещи, привезенные из больницы, и из-за слез не видела – куда и что положила. Руки механически разглаживают складки на кофте, сворачивая аккуратно, чтобы положить на полку, и я вдруг понимаю, что мне все постирать надо, а не в шкаф к чистым вещам, и я вытаскиваю все снова, потянув за собой остальное, чистое, и смотрю, как все с полки падает на пол. Так медленно, как будто в кадре заезженной кинопленки. Горой мне под ноги. И я обессиленно опускаюсь вниз, чтобы собрать, и всхлипываю, глядя в никуда... глядя в свои такие хрупкие иллюзии, в свои женские мечты, где могла любить и быть счастливой с ним... но это казалось таким абсурдом. Никогда б у нас не вышло ничего. Мы слишком разные. Мы два иных мира. И не нужна я ему, и никогда не была нужна даже в те самые секунды, когда, казалось, без меня бы не справился. Вадим был слишком сильным человеком, и при всей своей физической беспомощности казалось, что он может справиться со всем сам. Я даже не сомневалась, что он бы смог. Он борец по жизни, он из тех, что могут ползти к цели с перебитым хребтом, если захотят.

Но, оказывается, я все же надеялась... все же позволила себе размечтаться и отдаться этому урагану, который врезался в мою жизнь и перевернул ее наизнанку. Посмотрела тогда ему в глаза и даже понять не успела, как он мне в сердце крючьями впился, проткнул насквозь и прошил проволокой ржавой. Мне оставалось только пытаться их выдернуть... но это было еще больнее, чем получить раны.

Где-то трещал мой сотовый, разрывался на части и ужасно раздражал.

Я встала с пола и подошла к сумочке, достала сотовый. Конечно же, Ленка. Иначе и быть не могло. Тася не звонила мне с тех пор, как приехала к отцу. С Лешей я говорила в тот же день. Он уверил меня, что все хорошо, и Тася прекрасно ладит с его новой женой. Что они вместе уже успели сходить на шопинг. Я кивала, слыша триумф в его голосе и бахвальство. Он был горд тем, что дочь предпочла его, даже несмотря на то, что он с другой женщиной. Ведь раньше у Таськи всегда в приоритете была именно я. Он злился и говорил, что я нарочно настраиваю дочь против него и свекрови, а тут вдруг Тася сама приехала и даже решила остаться. Конечно, меня тут же заподозрили в жутком отношении к ребенку и дали пристанище изгнаннице. Глупости все это, конечно. Притом что мы с Лешей давно обсуждали возможность Таси учиться там, а не здесь. Все же столичные ВУЗы – это совсем другое дело.

И меня даже не кололо материнской ревностью. Раньше могла нервничать, что она уедет к Леше и предпочтет его мне. Но сейчас я искренне хотела, чтоб она все же поступила в университет именно в столице, где у моего бывшего мужа были связи, да и финансы обеспечить ей поступление и обучение.

Конечно, я скучала по ней... но больше тосковала по той дочери, с которой мы были близки и счастливы, по той, что была ребенком. А с этой... с этой мы обязательно попытаемся еще раз. Я обязательно поеду туда, и мы поговорим, успокоившись и спустя какое-то время.

– Да, Лен. Привет.

– Приветик. Чего долго не подходила? Узнала я все, и какие документы нужны, и к кому обращаться. Есть у меня там знакомый, точнее, у моего мужа в райотделе, и тот лично знаком с Перепелкиной. Той, что делом Войтовых занималась. Та еще шкура продажная. Тебе лучше оформлять опекунство – меньше возни, чем усыновление, но там посмотришь сама. Поговоришь с выдрой этой. В общем, я тебе сейчас скину список документов, собери все, что нужно, и дуй к ней. А ей предварительно позвонят. Но блин... ты ж понимаешь, там давать надо?

– Понимаю, конечно.

– Тратишь свои те?

– Трачу. А зачем они мне еще нужны? Чтоб, если что, тратить. Вот и трачу.

– Чокнутая ты, Олька, но я тебя люблю за чокнутость эту.

– И я тебя.