#черная_полка

— Евгения Вареньевна? Валерьевна, простите, ради бога!

— Так меня еще никто не называл! — громогласно захохотали на другом конце. — Стой, ирод! Ты куда ему пилу под ребра суешь! Сюда давай!

— Простите, я, наверное, не вовремя. — Инге не хватало воображения представить, что происходит вокруг ее собеседницы.

— Это смотря по какому вопросу. Вот, теперь правильно. Сердце доставай, нежно и аккуратно.

Инга смотрела на Гришу, он ловко отсек конечности у кур, четко сделав надрезы там, где суставы. Четыре ноги, четыре крыла.

У кошки четыре ноги.

— Я от Кирилла вам звоню, — еле слышно сказала Инга. Ее подташнивало.

— Архарова? По какому делу?

— По Волохову. Он сказал, вы можете помочь.

— Теперь печень, почки, всё в таз. От Архарова, говорите? Эй, только блевать мне не вздумай!

Двумя взмахами ножа Гриша артистически отхватил у куриц попки, положил отдельно, воткнул рядом пучок кинзы.

— Это вам, доктор, — ласково сказал курам.

Холодивкер на том конце распекала кого-то неумелого, потом вернулась к Инге:

— А больше ничего Архаров не просил передать?

— Постойте… А, это… Поражение неотвратимо? Ничья гарантирована? A-а, победа возможна при любом сценарии.

— Наоборот.

— Что наоборот? — не поняла Инга.

— При любом сценарии победа возможна. — На том конце вздохнули.

— А какая разница?

— В нашем деле каждое слово должно стоять на своем месте. Как орган в теле. Номер, с которого звоните, ваш мобильный?

— Да.

— Зовут?

— Кого?

— Вас, конечно. Как зовут нашего жмурика, я знаю. Ты, кстати, записал? — Холодивкер ругнулась. — Я тебе как зачет ставить буду, олух царя небесного?

— Инга Белова я, — сказала обреченно.

Сколько раз за вечер я сегодня представлялась?

— Кирилл меня предупредил насчет вас. Перезвоню. С этим вашим Волоховым надо разобраться. Им не только вы интересуетесь.

— А кто еще?

— Не по телефону. До встречи! — Холодивкер дала отбой.

— Курочки? — Гриша победно воткнул нож в деревянный стол и поклонился зрителям.





Глава 7





За пять лет до описываемых событий


— «Беги с ними! Беги и никогда не оглядывайся!» — повторил Вениамин. — Так шептала мама, обнимая меня на прощание. Сунула мне в руки хлеб вместе с чемоданом, и я бежал. Ребенком — в Англию, юношей — в Америку. Все дальше и дальше от Германии. За всю жизнь так ни разу не оглянулся. Я даже не пытался их искать…


Голос его сорвался в скрип. Снова явилась женщина в бледно-голубом халате, поставила на столик колпачок с таблетками, по-хозяйски поправила подушку, принесла Вениамину стакан и лекарства, бесцеремонно шныряя между креслом, где сидел Майкл, и кроватью его отца, как швабра.

— И предупреждаю: вам нельзя волноваться! — сказала она сладко. — Сейчас не время для серьезных разговоров!

— Как раз сейчас самое время! — рявкнул Вениамин. Она пожала плечами, не теряя резиновой улыбки на лице, и удалилась.

— Забери меня отсюда! — попросил он Майкла. — Я хочу умереть дома!

Майкл вздохнул:

— Пап, ты дома. На Берген-стрит, в Бруклине.

— Тогда почему здесь чужие люди? Кто эта женщина?

— Лара не чужая, она сиделка, помогает ухаживать за тобой, — проговорил Майкл терпеливо.

— Кажется, я тебя уже о ней спрашивал?

Майкл промолчал. Вениамин усмехнулся:

— Наверняка спрашивал. И не раз. Я все время хотел жить настоящим. Забыть свое детство. А теперь настоящее смывается. Дни уходят. Волна за волной — без следа. А прошлое вылезает наружу. Как берег во время отлива. Только его я помню отчетливо. Это в наказание. Я не исполнил долг перед отцом.

— Не могло быть никакого долга. — Майкл переубеждал отца мягко, вкрадчиво, слегка поглаживая его по запястью, как ребенка, которому приснился кошмар. — Что ты мог сделать? Ты был еще совсем маленьким! Только в этом и состоял твой долг — спастись и жить! Дедушка не стал бы требовать от тебя ничего другого!

— Тогда — возможно, — раздраженно отмахнулся Вениамин. — Но после войны, после воссоединения Германии! Я должен был поехать в Лейпциг. Должен был разыскать наш дом.

— Что бы это дало? — спросил Майкл тем же успокаивающим тоном.

— Там спрятано что-то очень важное! Я сам видел! Отец положил это в нишу у пола, за кроваткой Анны. Он сказал мне: если с ним что-то случится, я смогу добиться справедливости… — Он закашлялся. — С помощью этой вещи! Знать бы, уцелел ли дом? Говорят, Лейпциг сильно бомбили.

— Хочешь, мы поедем туда вместе? — спросил Майкл мечтательно. — Мы найдем дом, я уверен, что он уцелел. Но сначала тебе нужно поправиться!

— Миша, не говори со мной, как с ребенком. Мы оба знаем, что этого не будет. Просто послушай — пока у меня еще есть силы говорить.

— Хорошо, — ответил Майкл серьезно. Отец называл его Мишей очень редко, во время доверительных разговоров. Он говорил, что так бабушка обращалась к деду. — Я слушаю, пап!

— Помнишь, я говорил тебе о погромах в ночь на десятое ноября? Мы прятались в подвале у Кацманов. Все, что я помню — это абсолютную тьму и соленую ладонь матери. Она зажимала нам с Анной рты, чтобы мы не шумели и нас не нашли. Но я и так не стал бы кричать: мне было любопытно. Наконец на нашей тихой улице происходило что-то необычное. Я все прислушивался. Грохот шагов, звон стекла, крики. И еще какие-то неслыханные, но, кажется, человеческие звуки. А наутро была тишина.

Он замолчал, собираясь с силами, словно не говорил, а совершал долгое мучительное восхождение, и ему иногда требовалось остановиться на привал.

— Вся улица изуродована и разграблена. А потом евреев обязали за это заплатить.

— В каком смысле — заплатить?

— Нацисты выставили штраф за ущерб… В один миллиард марок! Они стали отбирать сбережения и ценности. Но отцу удалось что-то припрятать. Мама говорила, из-за них все беды. — Речь Вениамина становилась все сбивчивей. — Отец заплатил, чтобы нам помогли. Мы сидели дома, ждали этих людей. На каждом три слоя одежды. Чемоданы брать нельзя. Штурмовики сразу заметят! И даже хорошо, топить квартиру не надо. А уже зима, холод. Я не ходил два дня в школу — евреев туда не пускали. Я был так рад!

Он виновато улыбнулся, как будто был мальчиком, который прогуливает школу.

— Не понимал, что происходит. Каждый день случалось что-то новое, как приключение! Пока не забрали отца.

Он зашелся в кашле. Майкл отвернулся к окну, где кивали на теплом ветру лиловые головы гортензий.

— Его арестовали за сокрытие ценностей, — продолжил отец. — Мама говорила, что нас сдали те самые люди… которые обещали побег. Но я так и не достал ту вещь из тайника. Не вызволил отца! Не добился правды! Через два дня пришли волонтеры. Они предложили маме отправить одного из нас в Британию: Руфину, Анну или меня. У них было только одно место. Мама почему-то выбрала меня.

Он опять остановился, новый крутой подъем дался ему слишком тяжело.

— Я оказался недостоин. Она выбрала меня. Она надеялась, что я смогу отомстить. Но я потратил жизнь впустую. Не заплатил по счетам. Долг велик, проценты выросли. Это все, что я оставляю тебе в наследство, мой сын. Прости меня! — Вениамин схватил Майкла за руку. — Запомни: дом номер четырнадцать. Пересечение Томасиус и Хельферих-штрассе, четырехэтажный с угловым эркером, внизу лавка. Наша квартира на третьем этаже, правая дверь. Тайник в большой мансардной комнате! Стена напротив двери, около трех метров от окна. Пусть ты будешь сильнее меня.

Снова подступила одышка. Майкл не стал звать Лару, сам отмерил дозу лекарства, сел поближе к отцу и приладил маску ингалятора к его лицу.





* * *


Он возник тихо, без приветствий, сразу направился к самой дальней парте — Катиной. Не выбирая, не раздумывая — прямым курсом, прошел и сел. Не сел даже, а как-то развалился на стуле, но в этой позе не ощущалось раскованности, а наоборот — напряжение. Глаза его сосредоточились на брошенном на парту рюкзаке, будто пытались оттолкнуться от него и не могли преодолеть гравитации. Новый ученик в седьмом «Б».

— Что это еще за перец? Глянь, Белка, возле тебя пристроился! — Вика подтолкнула ее плечом.

— Без понятия, — равнодушно ответила Катя.

— Новенький? — тут же вмешалась Лиза.