Даже если я упаду

– Просто она не любит, когда я привожу кого-нибудь вот так, без предупреждения.

Мэгги вскидывает, а не хмурит брови.

– Ох. Вот откуда это у тебя – я имею в виду, твоя мама такая же щепетильная в отношении людей и мест?

Мой пульс все еще зашкаливает, поэтому я лишь киваю и возвращаюсь в свою комнату, останавливаюсь, чтобы поднять с пола оброненное полотенце.

– Она действительно казалась немного… – Мэгги пожимает плечами. – Не то чтобы грубой, но, скажу честно, пять минут общения с моей мамой – и ты узнаешь всю историю ее жизни. Твоя выглядела более сдержанной. Я просто подумала, что она запыхалась, но теперь понимаю, в чем дело. Во всяком случае, моя мама ничего не заметила… О, вау! Какая красота! – Она направляется прямиком к моей кровати в виде саней, инкрустированной полевыми цветами.

– Это папа сделал для меня. Все, что здесь из дерева, – его работа.

Мэгги кружится по комнате, и ее глаза распахиваются все шире.

– Да он как Микеланджело по мебели. Только посмотри на эти тумбочки. Они как настоящие гигантские подсолнухи. Он что, вручную все вырезает?

– Да, эти вручную, но в основном он пользуется электроинструментами. Ты разве не слышала шум в мастерской в подвале, когда заходила в дом?

Она рассеянно кивает, не отрывая глаз от прикроватных тумбочек.

– Мне нравится, что ты их не покрасила.

В ответ я машинально передергиваю плечами.

– Отец скорее вобьет себе гвоздь в руку, чем покрасит хорошее дерево.

Она кривит рот в ухмылке и плюхается на кровать, устраиваясь рядом со мной.

– Нет, это потрясающе. – Она обводит комнату рукой. – А комнаты брата и сестры тоже такие?

Я колеблюсь при упоминании о Джейсоне, и к тому же мне совсем не хочется расширять и без того огромную пропасть между нашими отцами.

– Не в точности такие, но там тоже все сделано его руками.

Она встает.

– Можно посмотреть? Я знаю, что у вас с сестрой вышла размолвка, но как насчет комнаты твоего брата?

Я не двигаюсь.

– Хм, может быть, позже. Я не хочу давить сейчас на Лору, и Джейсону, наверное, не понравится, что я вожу людей в его комнату в его отсутствие.

– Людей? – с притворным возмущением спрашивает Мэгги. – С каких это пор я стала «людьми»?

– Я просто хотела сказать…

Она отмахивается от меня и подходит к комоду.

– Так это он? – Она берет в руки фотографию в рамке, на которой мы с Джейсоном и Лорой позируем в его последний день рождения – последний на свободе.

Старательно изображая непринужденность, я присоединяюсь к ней и забираю у нее фотографию, как будто хочу рассмотреть поближе, а вовсе не потому, что мне не по себе оттого, что к ней прикасаются чужие.

– Да, это мой брат.

– Он очень симпатичный.

– Спасибо. – Я возвращаю фотографию на место.

Она смеется и наклоняется, чтобы снова увидеть его лицо, хотя, к счастью, на этот раз не трогает рамку.

– Послушай, я ничего не хочу сказать, но мне известно, что он не в колледже.

Весь воздух в моих легких превращается в лед, но Мэгги все еще разглядывает Джейсона и не видит моего оцепенения.

Она вздыхает и выпрямляется.

– Моя мама спросила у твоей, в каком колледже учится твой брат, и твоя мама… – Она смотрит на меня в упор. – Да, она выглядела примерно так.

Я понимаю, что мне нужно вернуться к жизни и что-то возразить, но ничего не получается. Я не могу пошевелиться, даже если бы хотела.

– Мы с мамой тоже так делаем, когда люди спрашивают о моем отце. Все в порядке, – добавляет она, замечая напряженное выражение моего лица. – Можешь не говорить, если тебе неприятно, я просто хотела, чтобы ты знала, что я в курсе. Ты не должна лгать о нем, договорились?

– Мэгги, я… – Я никогда не говорила, что он в колледже, но позволяла ей верить в это.


– Я знаю, это совсем не то, что сделал мой отец. – Она кивает на фотографию. – Я имею в виду, в моей комнате ты не увидишь ни одной его фотки, так что… Я знаю, твой брат – не развратный подонок, который пытался украсть все ваши деньги.

История с деньгами – для меня новость, но Мэгги не дает мне шанса открыть рот и продолжает, а по мере ее рассказа мой рот закрывается на замок.

– Я подумала, что он может быть убийцей или что-то в этом роде, но тогда, наверное, его фотография не стояла бы здесь… – Она снова глубоко вздыхает, озабоченно сдвигая брови. – Я все-таки склоняюсь к тому, что это наркотики.

Мой взгляд прикован к смеющемуся брату и пятнышку глазури у него на подбородке, оставшемуся после того, как он позволил Лоре и Эллисон макнуть его лицом в праздничный торт.

– Да, – отвечаю я. – Это наркотики.



В ту ночь мне снова снится убийство. Я вижу, как Джейсон и Кэл встречаются в лесу возле школы – там, где в сезон, после вечернего футбола по пятницам, всегда полно детей. Но той ночью там пустынно, если не считать обугленных остатков поленьев в яме для костра, который наверняка разгорался до небес. Земля сырая, промокшая от недавнего дождя, и в этой грязи застывают следы подошв – Кэла и Джейсона, – падений и отпечатков ладоней. Пальцев, впивающихся в землю, волочения. Вмятины от тела Кэла и коленей Джейсона.

Во сне я представляю себе их драку, но причины ссоры ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Парни кричат, толкают друг друга со всей силы, и Кэл валится на спину в грязь, потом все-таки поднимается, чтобы броситься на Джейсона. Еще больше криков, еще больше слов, которых я не могу разобрать, как ни прислушиваюсь. И тут Кэл говорит что-то настолько ужасное, что Джейсон бледнеет как полотно, а лицо Кэла искажается яростью. Кэл озирается по сторонам, как будто ищет что-то – картинка расплывается, и он больше не шарит глазами вокруг; то, что он искал, уже у него в руке. То, что он обрушит на Джейсона. Страх мелькает на лице Джейсона. Это чуждо ему, потому что он всегда такой храбрый.

Он качает головой; его руки подняты, и он пытается вразумить, успокоить Кэла. Но бесполезно; Кэл намерен ударить его. Я не вижу, как он собирается это сделать, но он определенно пытается причинить боль Джейсону. Только так можно объяснить, почему в руке Джейсона появляется нож и почему он вонзается в спину Кэла…

Я просыпаюсь с криком, застрявшим в горле, запутанная во влажных от пота простынях. А потом я начинаю метаться, отчаянно брыкаясь, чтобы освободить руки и ноги, едва не опрокидываю лампу, в панике пытаясь найти выключатель и зажечь свет, только чтобы убедиться, что простыни влажные не от крови.





Глава 17




Я не иду к дереву на следующий день из-за Хита. Не иду – и все тут. Моя смена начинается в пятницу в шесть, и Мэгги все утро занята с мамой. Я знаю, что сойду с ума, если останусь дома, а моей компанией окажется закрытая дверь спальни Лоры. К тому же у меня нет денег на бензин для поездки в Walmart или куда-нибудь еще.

Остается дерево у пруда Хэкмена. Даже если прошлой ночью шел дождь. Даже если это означает, что я там буду не одна.

Он сидит на нижней ветке, но встает, когда я подхожу ближе.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

До меня не сразу, но доходит, что я смотрю на него и чувствую вовсе не боль, или, по крайней мере, не только боль. Впрочем, я не хочу заморачиваться, разбираясь, что это такое. Я опускаю голову и смотрю на траву. Ко мне возвращается недавний сон.

– Я не знала, что ты будешь здесь, – говорю я. Дождь зарядил лишь поздней ночью и шел почти до утра. Земля была еще влажной, когда я ступала по ней, оставляя неглубокие следы.

– Я тоже.

Но мы оба пришли.

– Я сегодня в вечернюю смену, но мне еще нужно встретиться со своей подругой Мэгги. – Я намеренно не уточняю время встречи на случай, если мне понадобится предлог, чтобы уйти. Мы с Мэгги собирались посмотреть несколько экранизаций молодежных книг, которые, как она уверяет, превратят меня в рыдающий комок – в хорошем смысле, – но мне все равно надо убить еще несколько часов, прежде чем я поеду к ней домой.

Влажный ветерок играет с подолом моего сарафана, норовя оголить бедра, и даже смахивает с плеча тонкую бретельку. Взгляд Хита не отпускает меня, следуя за движением моей руки, когда я поправляю бретельку, и я чувствую, как тепло приливает к коже. Он уводит взгляд в сторону, останавливаясь на мягко пульсирующей поверхности пруда Хэкмена, разбухшего от дождя.

– Хорошо. – Он произносит это с таким безразличием, что мне становится не по себе.

Я в замешательстве и начинаю гадать, что бы это значило.

Он хмурится, прежде чем переводит взгляд обратно на меня. Нас по-прежнему разделяет с десяток шагов.

– Да. Извини. Я не имел в виду, что мне все равно, здесь ты или нет. – Его взгляд хмурится, а потом, с видимым усилием, смягчается. – Я еще не знаю, как с тобой разговаривать. Ты не… – Он пристально смотрит на меня, и его брови сдвинуты, только на этот раз скорее озадаченно, чем сердито. – Ты не кто-нибудь.

Заявление туманное, но, пожалуй, я знаю, что он имеет в виду. С ним нельзя вести себя «по умолчанию». Это не тот парень, которому я могу улыбнуться в надежде, что он улыбнется в ответ. Я не пытаюсь произвести на него впечатление или оттолкнуть, и я не знаю, смогу ли подружиться с ним и захочется ли мне этого. Отпускать при нем шуточки – дико и неуместно, и все же я не хочу казаться мрачной и угрюмой. К тому же мы толком не знаем друг друга, и единственное, что нас связывает, – это общий опыт, который не дает нам спать по ночам.

Я решаюсь сделать первый шаг, в буквальном смысле, и, хотя он смотрит на меня несколько настороженно, агрессивности не выказывает. Я забираюсь на невысокую ветку, так что кончики пальцев ног касаются травы.

– А что у тебя? Ты работаешь? – спрашиваю я.

– В гастрономе Портера, на складе, но в основном по ночам.

Я срываю один из зеленых листочков, усеянных каплями воды, и растираю большими пальцами его гладкую восковую поверхность.

– Ночная смена?

– Если удается.

Я задумываюсь, а потом киваю, решив, что, наверное, тоже попрошусь в ночную смену. Меньше народу. Я тянусь за другим листочком, когда сам собой вырывается вопрос: