Десять негритят

Томас Роджерс и Этель Роджерс, 6 мая 1929 года вы обрекли на смерть Дженнифер Брейди.

Лоренс Джон Уоргрейв, вы виновник смерти Эдварда Ситона, последовавшей 10 июня 1930 года.

Обвиняемые, что вы можете сказать в свое оправдание?





2




Голос умолк.

На какой-то миг воцарилось гробовое молчание, потом раздался оглушительный грохот. Роджерс уронил поднос. И тут же из коридора донесся крик и приглушенный шум падения.

Первым вскочил на ноги Ломбард. Он бросился к двери, широко распахнул ее. На полу лежала миссис Роджерс.

– Марстон! – крикнул Ломбард.

Антони поспешил ему на помощь. Они подняли женщину и перенесли в гостиную. Доктор Армстронг тут же кинулся к ним. Он помог уложить миссис Роджерс на диван, склонился над ней.

– Ничего страшного, – сказал он, – потеряла сознание, только и всего. Скоро придет в себя.

– Принесите коньяк, – приказал Роджерсу Ломбард.

Роджерс был белым как мел, у него тряслись руки.

– Сейчас, сэр, – пробормотал он и выскользнул из комнаты.

– Кто это мог говорить? И где скрывается этот человек? – сыпала вопросами Вера. – Этот голос... он похож... похож...

– Да что же это такое? – бормотал генерал Макартур. – Кто разыграл эту скверную шутку?

Руки у него дрожали. Он сгорбился. На глазах постарел лет на десять.

Блор вытирал лицо платком. Только судья Уоргрейв и мисс Брент сохраняли спокойствие. Эмили Брент – прямая как палка – высоко держала голову. Лишь на щеках ее горели темные пятна румянца. Судья сидел в своей обычной позе – голова его ушла в плечи, рукой он почесывал ухо. Но глаза его, живые и проницательные, настороженно шныряли по комнате.

И снова первым опомнился Ломбард. Пока Армстронг занимался миссис Роджерс, Ломбард взял инициативу в свои руки:

– Мне показалось, что голос шел из этой комнаты.

– Но кто бы это мог быть? – вырвалось у Веры. – Кто? Ясно, что ни один из нас говорить не мог.

Ломбард, как и судья, медленно обвел глазами комнату. Взгляд его задержался было на открытом окне, но он тут же решительно покачал головой. Внезапно его глаза сверкнули. Он кинулся к двери у камина, ведущей в соседнюю комнату. Стремительно распахнул ее, ворвался туда.

– Ну конечно, так оно и есть, – донесся его голос.

Остальные поспешили за ним. Лишь мисс Брент не поддалась общему порыву и осталась на месте.

К общей с гостиной стене смежной комнаты был придвинут столик. На нем стоял старомодный граммофон – его раструб упирался в стену. Ломбард отодвинул граммофон, и все увидели несколько едва заметных дырочек в стене, очевидно просверленных тонким сверлом.

Он завел граммофон, поставил иглу на пластинку, и они снова услышали:

– Вам предъявляются следующие обвинения.

– Выключите! Немедленно выключите! – закричала Вера. – Какой ужас!

Ломбард поспешил выполнить ее просьбу. Доктор Армстронг с облегчением вздохнул.

– Я полагаю, что это была глупая и злая шутка, – сказал он.

– Вы думаете, что это шутка? – тихо, но внушительно спросил его судья Уоргрейв.

– А как по-вашему? – уставился на него доктор.

– В настоящее время я не берусь высказаться по этому вопросу, – сказал судья, в задумчивости поглаживая верхнюю губу.

– Послушайте, вы забыли об одном, – прервал их Антони Марстон. – Кто, шут его дери, мог завести граммофон и поставить пластинку?

– Вы правы, – пробормотал Уоргрейв. – Это следует выяснить.


Он двинулся обратно в гостиную. Остальные последовали за ним.

Тут в дверях появился Роджерс с бокалом коньяка в руке. Мисс Брент склонилась над стонущей миссис Роджерс. Роджерс ловко вклинился между женщинами:

– С вашего разрешения, мэм, я поговорю с женой. Этель, послушай, Этель, не бойся. Ничего страшного не случилось. Ты меня слышишь? Соберись с силами.

Миссис Роджерс дышала тяжело и неровно. Ее глаза, испуганные и настороженные, снова и снова обводили взглядом лица гостей.

– Ну же, Этель. Соберись с силами! – увещевал жену Роджерс.

– Вам сейчас станет лучше, – успокаивал миссис Роджерс доктор Армстронг. – Это была шутка.

– Я потеряла сознание, сэр? – спросила она.

– Да.

– Это все из-за голоса – из-за этого ужасного голоса, можно подумать, он приговор зачитывал. – Лицо ее снова побледнело, веки затрепетали.

– Где же наконец коньяк? – раздраженно спросил доктор Армстронг.

Роджерс поставил бокал на маленький столик. Стакан передали доктору, он поднес его задыхающейся миссис Роджерс:

– Выпейте, миссис Роджерс.

Она выпила, поперхнулась, закашлялась. Однако коньяк все же помог – щеки ее порозовели.

– Мне гораздо лучше, – сказала она. – Все вышло до того неожиданно, что я сомлела.

– Еще бы, – прервал ее Роджерс. – Я и сам поднос уронил. Подлые выдумки, от начала и до конца. Интересно бы узнать...

Но тут его прервали. Раздался кашель – деликатный, короткий кашель, однако он мигом остановил бурные излияния дворецкого. Он уставился на судью Уоргрейва – тот снова кашлянул.

– Кто завел граммофон и поставил пластинку? Это были вы, Роджерс? – спросил судья.

– Кабы я знал, что это за пластинка, – оправдывался Роджерс. – Христом Богом клянусь, я ничего не знал, сэр. Кабы знать, разве бы я ее поставил?

– Охотно вам верю, но все же, Роджерс, вам лучше объясниться, – не отступался судья.

Дворецкий утер лицо платком.

– Я выполнял указания, сэр, только и всего, – оправдывался он.

– Чьи указания?

– Мистера Онима.

Судья Уоргрейв сказал:

– Расскажите мне все как можно подробнее. Какие именно указания дал вам мистер Оним?

– Мне приказали поставить пластинку на граммофон, – сказал Роджерс. – Я должен был взять пластинку в ящике, а моя жена завести граммофон в тот момент, когда я буду обносить гостей кофе.

– В высшей степени странно, – пробормотал судья.

– Я вас не обманываю, сэр, – оправдывался Роджерс. – Христом Богом клянусь, это чистая правда. Знал бы я, что это за пластинка, а мне и невдомек. На ней была наклейка, на наклейке название – все честь по чести, ну я и подумал, что это какая-нибудь музыка.

Уоргрейв перевел взгляд на Ломбарда:

– На пластинке есть название?

Ломбард кивнул.

– Совершенно верно, сэр, – оскалил он в улыбке острые белые зубы. – Пластинка называется «Лебединая песня».





3




Генерала Макартура прорвало.