Дневник чужих грехов

— Уверена, она не обошла этот вопрос стороной. Агнес наверняка рассказала подруге о своей беременности, или та сама, в конце концов, заметила и поинтересовалась: кто счастливый претендент на отцовство. Вряд ли бабка стала бы скрывать это от Марты.

— Вряд ли, — кивнула Татьяна. — Интересно, а твоя бабка знала о дневниках?

— О том, что кто-то пишет ее историю?

— Ну, не только ее.

— Сомневаюсь. Почему-то мне кажется, что Марта молчала об этом. Если уж даже вы не догадывались…

— Мы — это совсем другое. Но, скорее всего, ты права. Дневник — это слишком личное.

— Ага. К тому же вести дневник в некоторые исторические периоды просто опасно, и Агнес вряд ли бы пришла в восторг, узнав, например, что в столе подруги лежит свидетельство ее связи с партизанами.

— Уверена, у Марты хватило ума дневник надежно спрятать. К тому же в войну записи она шифровала. Ну, что? Покопаешься в истории? — засмеялась Татьяна.

— Дождусь, когда это сделаешь ты, мне не придется разбирать почерк Марты, и я обо всем прочитаю в книге, с удобством устроившись возле печки. К тому же в ближайшее время в Москву я возвращаться не собираюсь, а все дневники теперь там, как я поняла.

— Ты правда хочешь остаться здесь?

Теперь подруга нахмурилась, идея ей и раньше не нравилась, но она, как видно, считала: вряд ли я претворю ее в жизнь. Похоже, подругу я удивила.

— Правда, — кивнула я.

— Но почему?

— Честно? Сама толком не знаю. Это сродни озарению. Просто понимаешь, что должна быть здесь, а не где-то еще…

— Я не представляю, как ты будешь здесь жить…

— Пока меня все устраивает. Или почти все…

Татьяна придвинулась ко мне и обняла за плечи:

— Аня, что случилось?

— Ничего. В смысле, ничего особенного, — вздохнула я и посмотрела ей в глаза. Наши лица почти соприкасались, и я прижалась щекой к ее щеке, чтобы избежать ее испуганного взгляда. — Ладно, попробую объяснить. С какой стати Агнес оставила хутор мне?

— Ну… — Татьяна отодвинулась и теперь смотрела, скорее, озадаченно. — А ты что думаешь?

— Теряюсь в догадках. Почему бы, к примеру, не завещать его Стасу?

— Стас ей даже не родственник. Довольно странно оставлять хутор ему, когда есть родные дети.

— Хутор принадлежал деду, а Стас его сын. Он прожил здесь всю жизнь, был рядом с бабкой, в конце концов, он здесь вкалывал как проклятый. И он единственный, кому хутор был нужен. Он бы точно его не продал. Так?

— Так. Но он не был ее сыном. И это перевесило прочие соображения. По мне, так вполне естественно оставить все родным детям.

— Вот именно. Отчего бы тогда не упомянуть их в завещании? Или просто обойтись без него? Мол, помру, и пусть делят, как хотят. А она оставляет хутор мне. Деньги — Стасу, мне — хутор. Почему?

— И ты решила, что она… она рассчитывала, что ты сюда вернешься? Бред…

— Я тоже так думала. А еще была уверена, большой любви ко мне Агнес не питает. Мы с ней не особо ладили, как ты знаешь. И вдруг это ее завещание. Сначала я просто удивилась. А потом…

— Желание понять всецело захватило твою любопытную душу, — улыбнулась Татьяна.

— На самом деле, пока был жив Стас, я не особо себя утруждала размышлениями. Агнес и раньше могла удивить. Я чувствовала себя виноватой перед Стасом, потому что выходило: его вроде как из дома выгнали. Но он, помнится, обиженным не выглядел, наоборот. И о завещании знал совершенно точно, на поминках у нас был разговор. Я тогда не придала ему значения, но когда узнала о завещании… Короче, не удивлюсь, если это решение они приняли вместе. Жаль, теперь спросить не у кого. Но Стас однозначно был с бабкой согласен.

— Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь. Они сделали ставку на тебя?

— Ты знаешь, чем был для бабки хутор? Это не просто дом и кусок земли, это ее мир, за который она боролась, как умела, который не захотела покинуть даже под угрозой смерти. Ее могли сто раз сослать, посадить, расстрелять, в конце концов. А она продолжала жить здесь, лавируя между красавцем-немцем и доблестным военкомом. И черт знает, что еще делая.

— Не можешь ты всерьез думать, что она прятала раненого и помогала партизанам с прицелом на победу русских…

— Я и не думаю. Для нее не было немцев и русских, то есть они ее не особо интересовали. Важно было сохранить хутор, свою семью, свой мир. Вот деду было плевать на это, а ей нет.

— Ага, — кивнула Татьяна. — И теперь ты видишь свою миссию в сохранении хутора?

— Типа того. Он никому не нужен, Танька. Пока был жив Стас, меня все это вроде бы не касалось. Но после его смерти встал вопрос… И ответ был лишь один: продать. А что еще с ним делать? Вот тут я и поняла, что продавать его я не хочу и не буду.

— Я тебя отлично понимаю. Сама этот дом не продаю, хотя добираться сюда из Москвы — морока. Тешу себя надеждой: вот выйду на пенсию… до нее еще дожить надо. Но… ты ведь не сможешь здесь жить.

— Агнес ведь смогла?

— Анька, это глупости. Ты не Агнес, и это не твой мир. Ты космополит, на пяти языках говоришь, три страны, по меньшей мере, тебе родные. А это богом забытое место… Что-то разладилось, да? — с беспокойством спросила она. — Кризис среднего возраста?


— Ты не поверишь, я давно не чувствовала себя так хорошо и спокойно. Работать я и здесь могу… ну, а не смогу… денег мне хватит с лихвой.

— Значит, все-таки кризис, — помрачнела Танька. — Надеюсь, ты понимаешь, что здешние места отнюдь не идиллические…

— Уж без этого ты могла бы обойтись, — укоризненно произнесла я. — Кстати, в Датском королевстве не все спокойно. Ты слышала об убийстве?

— Девушка, которая шла со станции? Убийцу ведь так и не нашли?

— Ты какую девушку имеешь в виду?

— А их что, уже несколько?

— На днях погибла вторая. Тоже шла с электрички.

Я подробно рассказала Татьяне о событиях того вечера.

— О господи, — пробормотала она, когда я закончила. — Вот только серийного убийцы здесь и не хватало. Для полного, как говорится, счастья.

— Звягинцев сказал, был еще подозрительный случай: девушка утонула.

— Лена Кирюхина? Болтали, что утопилась.

— У нашего участкового на этот счет сомнения.

— И он поспешил с тобой ими поделиться?

— Ага. В целях зародить во мне мысль о неуместности моего здесь присутствия. Мол, хутор для проживания небезопасен.

— Вот как. А я думала, он от счастья сам не свой, или ты не посвятила его в свои намерения?

— Посвятила, но особого счастья не заметила. Боюсь, он считает меня дурой.

— Ну, уж это вряд ли. Просто не верит, что ты надолго. Бедный Серега, угораздило влюбиться… Я бы, кстати, замуж за него вышла не раздумывая.

— Он в Москву ни за какие коврижки не переедет. Ему в городе тошно.

— Ну, и ничего. Я бы ради такого мужика здесь поселилась. Работать можно на удаленном доступе, слава богу, профессия позволяет. А учитывая, что сейчас я только и занята, что дневниками Марты… И с деньгами благодаря им у меня полный порядок…

— Значит, дело за Серегой, — кивнула я.

— Ага, одна беда — он однолюб. Я не раз намекала на острое желание стать дамой его сердца. Но каждый раз он пугался и находил себе срочное дело.

— Может, еще созреет.

— Лучше бы ему поторопиться, — засмеялась Танька. — О детях я уже не мечтаю, но кое-каких радостей все ж таки хотелось бы.

— А что Валерий Павлович? — вздохнула я.

Валерий Павлович работал в издательстве, и с Танькой у них последний год наблюдался вялотекущий роман.

— Валерий Павлович с семьей на Мальдивы подался. А меня, как видишь, не взяли. Устала я от него. Ей-богу, с радостью бы вышла за Серегу. Но ведь не возьмет. И это ужасно обидно. Паскудная жизнь, да? — усмехнулась она.

— Нормальная. Нас выбирают, мы выбираем…

— Знаешь что, подруга? А давай-ка напьемся. У меня мартини есть. Мало будет, сгоняем в магазин. Сейчас в любом сельпо — хочешь виски, хочешь коньяк… Вот жизнь пошла… А счастья, заметь, не прибавилось.

— А давай, — согласилась я.

Настроение у нас заметно повысилось. Еще когда салат стругали и чистили картошку, начали хихикать, после первой рюмки веселье пошло по возрастающей. Бутылку усидели быстро. Отправились в магазин за коньяком, градус решено было повысить, Верному купили кило сосисок, себе холодца и еще два пакета закуски, справедливо рассудив, что у плиты стоять мы вряд ли теперь сможем. Потом возникла идея позвонить Звягинцеву. Не помню точно, у кого возникла, но тут же была признана гениальной.

Сергей пришел примерно через час, мы к тому моменту пели «Виновата ли я…» (откуда только слова помнили), собирались в очередной раз в магазин, так что принесенная им бутылка коньяка пришлась весьма кстати. Закончилась она, можно сказать, стремительно. Танька предложила отправить в магазин Верного, повесив ему на шею пакет с деньгами. А что, люди поймут.

Верный, кстати, объевшись сосисок, лежал на диване, обалдев от собственной наглости, и был готов на любые подвиги. Но Сергей сказал, что сходит сам, из нас четверых он единственный трезвый. Танька с редакторской въедливостью полезла с поправками, и «единственного» заменили на «самого».

Вернулся он с двумя бутылками, здраво рассудив, что по-любому еще бежать. Мы выбрались на свежий воздух, чтобы пожарить колбаску, и оглашали округу песнями и радостным смехом. Я предложила перейти на шепот, чтобы спасти репутацию участкового, на что он ответил, что «пить боржоми уже поздно». И я с ним, в общем-то, согласилась.

В одиннадцать мы вернулись в дом, потому что покой граждан был для нас священным, но когда провожали Серегу, шепотом, который наверняка был слышен за версту, спели «Если завтра война…». Звягинцев взял с меня слово, что я ночую у Таньки, явно переоценив мои возможности: добраться до хутора я бы вряд ли смогла.

На обратной дороге мы бежали наперегонки, победил Верный. За что и был оставлен спать на диване, а мы с Танькой устроились на широкой кровати Марты и проболтали почти до самого утра. Оказалось, нам есть что рассказать друг другу.

Пробуждение, как и следовало ожидать, было не из приятных. Явившийся в девять часов мастер колотил в дверь ногой, потому что звонков мы не слышали. Танька, стеная и охая, пошла решать вопрос с газовым котлом, а я малодушно решила, что без моего участия вполне обойдутся и можно еще поспать. Но сначала Верный ткнулся мокрым носом мне в лицо, должно быть, проверяя, жива ли, потом сосед завел бензопилу…

В общем, пошатываясь, я отправилась в ванную, старательно игнорируя зеркало, и попыталась вернуть себя в мир трезвенников. Где-то через полчаса стало ясно: это вряд ли удастся. И пока Танька продолжала общение с мастером, которое явно затягивалось, намекая на возникшие трудности, я отправилась в магазин, где была встречена любопытными взглядами, в которых сочувствие даже не сквозило.