Дорога тайн

– Только не с этим, chico[18], – сказала Флор. – Разве вы не дети из «Niños perdidos»? Разве не там работает ваша мать? Зачем вам переезжать в палатку с собаками, если в этом нет необходимости?

Лупе начала перечислять причины.

– Первое: любовь к собакам, – начала она. – Второе: быть звездами – в цирке мы могли бы стать знаменитыми. Третье: потому что человек-попугай будет навещать нас, и наше будущее… – Она на секунду замолчала. – Во всяком случае, его будущее, – сказала Лупе, указывая на брата. – Его будущее в руках человека-попугая, с цирком или без цирка – я просто знаю это.

– Я не знаю человека-попугая – я никогда с ним не встречалась, – сказала Флор после того, как Хуан Диего не без усилий перевел перечень Лупе.

– Человек-попугай не хочет женщин, – сообщила Лупе, а Хуан Диего перевел. (Лупе слышала, как Эдуардо говорил об этом.)

– Я знаю уйму мужчин-попугаев! – сказала проститутка-трансвестит.

– Лупе имеет в виду, что человек-попугай принял обет безбрачия, – попытался объяснить Хуан Диего, но Флор не дала ему закончить то, что он собирался сказать.

– О нет – я не знаю никого из таких мужчин, – сказала Флор. – У человека-попугая есть вставной номер в «La Maravilla?»

– Он новый миссионер в храме Общества Иисуса – он иезуит из Айовы, – ответил Хуан Диего.

– Иисус-Мария-Иосиф! – снова воскликнула Флор. – Так вот он какой – человек-попугай.

– У него убили собаку – это, вероятно, изменило его жизнь, – сказала Лупе, но Хуан Диего оставил это непереведенным.

Тут их отвлекла драка перед отелем «Сомега»; должно быть, выяснение отношений началось в отеле, но затем перекинулось со двора на улицу Сарагоса.

– Черт, это добрый гринго – этот малыш никого и пальцем не тронет, – сказала Флор. – Во Вьетнаме ему было бы безопаснее.

В Оахаке становилось все больше и больше американских парней-хиппи; некоторые из них приезжали с подругами, но подруги никогда не задерживались надолго. Большинство парней призывного возраста были одни или оставались одни в конце концов. Они бежали от войны во Вьетнаме или от того, во что превратилась их страна, говорил Эдвард Боншоу. Айовец связывался с ними, он пытался им помочь, но большинство юношей-хиппи не были религиозно настроены. Как и собаки на крыше, они были потерянными душами – они дичали или, как призраки, слонялись по городу.

Флор тоже связалась с молодыми американскими уклонистами; все эти потерянные парни знали ее. Возможно, они любили ее, потому что она была трансвеститом – она все еще была мальчиком, как и они, – но потерянные американцы также любили Флор за то, что у нее был великолепный английский. Флор жила в Техасе, но потом вернулась в Мексику. Свою историю Флор всегда излагала в одних и тех же выражениях. «Скажем так, моя единственная вылазка из Оахаки привела меня в Хьюстон, – начинала она. – Вы когда-нибудь бывали в Хьюстоне? Скажем так, мне пришлось уехать из Хьюстона».

Лупе и Хуан Диего и прежде видели этого доброго гринго на улице Сарагоса. Однажды утром брат Пепе обнаружил его спящим на скамье иезуитского храма. El gringo bueno[19] пел во сне ковбойскую песню «Дороги Ларедо» – только первый куплет, снова и снова, как сказал Пепе.

Как-то я проходил по дороге Ларедо,

По дороге Ларедо проходил как-то я.

И в саване белом увидел ковбоя,

Молодого ковбоя, холодного, как земля.





Этот хиппи всегда дружелюбно относился к детям свалки. Что касается драки, которая началась в отеле «Сомега», то, как оказалось, el gringo bueno даже не дали одеться. Он лежал, свернувшись калачиком, на тротуаре, в позе эмбриона, чтобы защититься от пинков; на нем были только джинсы. Вообще-то, он носил сандалии и грязную рубашку с длинными рукавами, другой рубашки дети свалки на нем не видели. Но Лупе и Хуан Диего раньше не видели и его огромной татуировки. Хилую грудь хиппи украшал Христос на кресте – окровавленное лицо Иисуса, с терновым венком. Голый живот хиппи занимало туловище Христа, включая рану от копья. Руки Христа (с жестоко истерзанными запястьями и ладонями) были вытатуированы на руках и предплечьях хиппи. Казалось, что верхняя часть тела Христа была насильственно прикреплена к верхней части тела доброго гринго. И распятому Христу, и хиппи следовало побриться, и их длинные волосы одинаково спутались.

На улице Сарагоса над парнишкой стояли два вышибалы. Хуан Диего и Лупе знали Гарзу – того, что был высоким и бородатым. Он либо впускал вас в вестибюль «Сомега», либо нет; обычно это он гнал детей оттуда. Гарза отвечал за порядок и во дворе отеля. Другой вышибала – молодой и толстый, по имени Сезар – прислуживал Гарзе. (Гарза был матерщинником.)

– Так вот как вы развлекаетесь? – сказала Флор двум вышибалам.

На тротуаре улицы Сарагоса стояла еще одна проститутка, одна из самых молодых; оспа оставила серьезные отметины на ее лице, а одежды на ней было не больше, чем на добром гринго. Ее звали Альба, что означает «заря», и Хуан Диего подумал, что она похожа на девушку, с которой можно встречаться разве что лишь пока рассветает.

– Он мало мне заплатил, – сказала Альба, обращаясь к Флор.

– Она хочет больше, чем назвала вначале! – крикнул el gringo bueno. – Я заплатил ей столько, сколько она сказала.

– Возьмите гринго с собой, – сказала Флор Хуану Диего. – Если вам удается улизнуть из «Потерянных детей», значит вы можете и прокрасться обратно – верно?

– Утром его монахини увидят, или брат Пепе, или сеньор Эдуардо, или наша мать, – сказала Лупе.

Хуан Диего попытался объяснить это Флор: что у него с Лупе общая спальня и ванная, что их мать без предупреждения приходит мыться в ванную и так далее. Но Флор хотела, чтобы niños свалки увели с улицы доброго гринго. «Niños Perdidos» был безопасным местом; детям следовало взять хиппи с собой – никто в приюте не будет его бить.

– Объясните монахиням, что вы нашли его на тротуаре, что вы просто занимаетесь благотворительностью, – посоветовала Флор Хуану Диего. – Скажите им, что у пацана не было татуировки, а когда вы утром проснулись, распятый Христос был по всему телу доброго гринго.

– И мы слышали, как он не час и не два пел во сне эту ковбойскую песню, но мы не видели его в темноте, – сымпровизировала Лупе. – Наверное, еl gringo bueno делал эту татуировку в темноте всю ночь!

Словно по команде, полуголый хиппи запел; уже не во сне. Должно быть, он пел «Дороги Ларедо», чтобы подразнить двух вышибал, которые донимали его, – только на этот раз второй куплет:

– По одежке в тебе признаю я ковбоя, —

Прошептал он. – Постой, не спеши, погоди!

Я тебе расскажу, что со мною случилось,

Почему умираю я с пулей в груди.






– Иисус-Мария-Иосиф, – тихо сказал Хуан Диего.

– Эй, как дела, друган на колесах? – спросил добрый гринго Хуана Диего, как будто только что заметил мальчика в инвалидном кресле. – Эй, быстроходная сестренка! Еще не схватила штраф за превышение скорости? – (Лупе уже втыкалась инвалидным креслом в доброго гринго.)

Флор помогла хиппи одеться.

– Если ты еще раз прикоснешься к нему, Гарза, – сказала Флор, – я отрежу тебе член и яйца, пока ты спишь.

– У тебя такой же шланг между ног, – сказал Гарза проститутке-трансвеститу.

– Нет, мой шланг гораздо больше твоего, – парировала Флор.

Сезар, помощник Гарзы, начал было смеяться, но Гарза и Флор так посмотрели на него, что он замолк.

– Ты должна называть изначальную цену, Альба, – сказала Флор молодой проститутке с плохой кожей. – Ты не должна менять свою цену.

– Ты мне не указ, что делать, Флор, – сказала Альба – но только издали, когда она уже вернулась во двор отеля «Сомега».

Флор дошла с детьми свалки и добрым гринго до самой Сокало, после чего повернула обратно.

– Я твой должник! – крикнул ей вслед молодой американец. – Я и ваш должник, niños, – сказал хиппи детям. – Хочу отблагодарить вас.

– Как же нам его спрятать? – спросила Лупе своего брата. – Этой ночью мы без проблем можем незаметно протащить его в «Потерянных детей», но мы не сможем утром незаметно вытащить его.

– Я думаю над тем, что его татуировка кровоточащего Христа – это чудо, – сказал ей Хуан Диего. (Эта мысль явно понравилась читателю свалки.)

– Это и есть чудо, вроде того, – начал рассказывать el gringo bueno. – Идею сделать эту татуировку мне…

Но в тот момент Лупе не дала потерянному молодому человеку рассказать его историю.

– Пообещай мне кое-что, – сказала она Хуану Диего.

– Еще одно обещание…

– Просто пообещай мне! – воскликнула Лупе. – Если мое будущее – на улице Сарагоса, то убей меня, просто убей. Вслух подтверди это.

– Иисус-Мария-Иосиф! – произнес Хуан Диего; он пытался воскликнуть так, как это делала Флор.

Хиппи забыл о том, что собирался сказать; он пытался продекламировать стихотворение «Дороги Ларедо», как будто сам впервые сочинял эти вдохновенные строки.

Я хочу, чтоб мой гроб понесли шесть ковбоев,

А покров мой чтоб столько же дев понесли.

И на крышку – цветы, чтоб потише стучали,

Рассыпаясь по ним, комья твердой земли.





– Скажи это! – крикнула Лупе читателю свалки.

– Хорошо, я убью тебя. Вот, я сказал это, – ответил Хуан Диего.

– Вау! Друган на колесах, сестренка, никто никого не убивает, верно? – спросил добрый гринго. – Мы ведь все друзья, верно?

От доброго гринго несло мескалем. Лупе называла это «дыханием червяка» – из-за мертвого червя на дне бутылки с мескалем. Ривера называл мескаль «текилой бедняка»; хозяин свалки говорил, что мескаль и текилу пьют одинаково, с крупинками соли на языке и небольшой порцией сока лайма. От доброго гринго пахло соком лайма и пивом; ночью, когда дети свалки незаметно протащили его в «Дом потерянных детей», губы молодого американца были покрыты коркой соли, и еще больше соли было под нижней его губой в разросшейся, поскольку хиппи не брился, бородке клином. Niños уложили доброго гринго в постель Лупе; им пришлось помогать ему раздеться, и не успели Лупе и Хуан Диего сами приготовиться ко сну, как он уже спал и храпел, лежа на спине.

Сквозь храп el gringo bueno сточным журчанием звучал куплет из «Дорог Ларедо» – словно запах, источаемый хиппи.

В барабан тихо бейте, и играйте на флейте,

И под траурный марш проводите ковбоя;

Там, в долине, отпойте и дерном укройте,

Потому что я знаю вину за собою.