Фотография из Люцерна

Я тоже не свожу с него глаз.

Прекрасная незнакомка – смотри-ка, как заговорил! Джош рассчитывает, что лестью чего-нибудь добьется? Зря. Разумеется, ему неоткуда знать, что ложь – это то, чем вечно баловался мой папочка-проходимец. Это прозвище даже вросло в его имя: Ларри Враль Беренсон.

– И еще одно, – продолжаю я. – Твое дурацкое объяснение, почему ты не желаешь писать в стиле Пикассо. Рысь утверждает, что ты подделываешь работы и продаешь их ничего не понимающим коллекционерам. Она советовала не верить ни одному твоему слову.

– Она вправду так сказала?

– Ты подделывал Пикассо?

Он снова пожимает плечами.

– Давай сойдемся на том, что сейчас я этого не делаю.

Я фыркаю.

– Значит, она не обманула, и ты и в правду мошенник.

– Художник вынужден крутиться. Умение сводить концы с концами – своего рода талант.

– Настоящий талант – не наступать на горло собственной совести даже в таком продажном мире, как наш.

– Я не желаю вдаваться в дискуссию о природе вселенной. – Пауза. – Да, у меня талант к копированию. Возможно, я не всегда использовал его честным образом. Раньше. Что касается слов Рыси… Мне неприятно, что она обо мне такого невысокого мнения.

– Ты сказал детективам, что у Шанталь есть брат?

Он кивает.

– Я и сам с ним связался. Он дал мне разрешение на кремацию. Я отправил ему часть пепла.

– А остальное?

– Здесь.

Джош произносит это безжизненным ровным тоном, скрывая чувства. Я некоторое время изучаю его, затем встаю.

– Завтра вечером у меня спектакль. Нужно готовиться. А тебе, конечно, невтерпеж побыстрее добраться до мольберта. Так что… до встречи.

– До встречи. – Он провожает меня к лифту. – Надеюсь, мы останемся друзьями, Тесс.

– Мне надо подумать, Джош.





Глава 9




Вена, Австрия, 28 марта 1913



Чудесный весенний вечер. Из дверей кинотеатра «Урания» выходят Лу и очень привлекательный молодой блондин – психиатр Виктор Тауск. Они только что посмотрели американский фильм «Клеопатра», снятый по пьесе Викториена Сарду. В роли царицы снялась Эллен Гарднер, в роли Марка Антония – Чарлз Синделар.

Вместе с гуляющей публикой они неспешно движутся по набережной вдоль Дуная, сворачивают на Ротертурм-штрассе, наслаждаясь теплой погодой, ароматом первых цветов и обществом друг друга.

Наконец, Лу затрагивает тему, которая в последнее время ее не оставляет:

– По словам Эллен, до моего приезда меня тут уже обсуждали – по крайней мере, во время одного из еженедельных вечеров у Фрейда.

– А что тебя удивляет, Лу? – спрашивает Тауск. – В Вену намерена приехать знаменитость для занятий у профессора – конечно, всем было любопытно. До этого мы занимались нашей небольшой компанией.

– Что это было за обсуждение: неформальное или…

– Ну, вообще-то Гуго Геллер сделал доклад о твоем литературном наследии.

– В самом деле? Геллер мне этого не говорил! Надеюсь, он хорошо обо мне отозвался.

– Блестящее сообщение, тебе бы очень польстило.

– А потом? Дискуссия? И, конечно, обсуждали ту фотографию?


Тауск кивает:

– Ну да, «печально известный снимок». Как же иначе? Ведь именно на нем ты настоящая роковая женщина.

Лу вскидывается.

– Они в самом деле так считают?

– Господи, Лу, да все были рады, что ты к нам присоединишься! Испытывали трепет и слегка нервничали, что на семинарах ты не дашь никому и слова сказать. Как выяснилось, беспокойство было пустым. Ты великолепный слушатель, лучше не бывает. Всем ясно, что Фрейд высоко тебя ценит; все сходятся на том, что женщина в нашем кружке – это прекрасно. Причем женщина, сумевшая создать себе репутацию вне рамок профессии, – и, что очень удачно, не имеющая еврейской крови. Ведь никто не хочет, чтобы психоанализ воспринимали исключительно как занятие для евреев.

– Получается, как и Юнга, меня прям ждали.

– Ну, Юнг это отдельная история. Я слышал, профессор Фрейд практически порвал с ним.

– Ты говоришь, что обсуждали то фото, Виктор. Просто мололи языками или анализировали?

Тауск смеется.

– Да уж не без анализа. А чего еще ты от нас ждала?

– Расскажи.

– Ты хочешь, чтобы я перечислил, кто что говорил? – Лу кивает. – Ну, как я уже упоминал, в основном поднимались два вопроса. Первый: правда ли, что инициатором появления снимка был Ницше.

– Правда!

– Я и не сомневаюсь. Второй вопрос: будучи главным действующим лицом, понимала ли ты всю символику сцены – или просто приняла участие в съемке, наивно веря, что это всего лишь веселая игра?

Лу вздыхает: ей уже много раз приходилось отвечать на эти вопросы.

– Фотография – память о принятом тогда важном решении. Я предложила, чтобы мы жили вместе – втроем – в интеллектуальном целомудренном союзе, а они поддержали. – Лу смотрит на Тауска. – А как отреагировал Фрейд?

– Он почти ничего не говорил, только слушал и улыбался, – вполне в его духе. Эти улыбки, как тебе известно, порой несут больше смысла, чем чья-то пространная речь.

Он замедляет шаг, поворачивается к Лу, так, что они оказываются лицом друг к другу, и пристально смотрит ей в глаза:

– А тебе не пришло в голову, что такой план просто не может сработать? Если два мужчины-соперника сражаются за любовь женщины, то жизнь втроем неизбежно закончится взрывом.

– Да, бомба замедленного действия, это я уже слышала. Можешь считать меня наивной, но тогда мы все сочли мой план стоящим, и в день, когда был сделан снимок, я не сомневалась, что наш союз приведет к величайшему результату.

– Что в общем-то так оно и вышло.

– Ты о «Заратустре»? Видишь ли, я никогда не считала, что эта книга была результатом того провалившегося плана. Фриц даже тогда отличался большой тревожностью. Как я писала…

– Я помню, Лу. «Глубины его несчастья стали плавильной печью, в которой ковалась жажда к знаниям». Так?

Она кивает.

– Однако вопрос о символизме фотографии остается. Хотел ли Ницше показать, что в упряжке с Паулем Рэ они смогут доставить тебя к некоей неопределенной, но достойной всяческого одобрения цели – или намекал, что под твоим управлением они с Паулем достигнут величия?

Лу Саломе смеется.

– Прекрасный вопрос, Виктор! Думаю, самый лучший, какой только можно задать про этот снимок. Зная Ницше, я бы склонилась к первому варианту: он считал себя и в меньшей степени Пауля наставниками, которые направляют меня. Кто знает? Возможно, все это – просто безобидная шутка. И все эти скрытые смыслы, столь дорогие сердцу каждого из членов нашего теперешнего кружка, – это всего лишь, как часто напоминает Фрейд, бездоказательные толкования, наложенные на совершенно невинные факты.

Тауск закуривает.

– На самом деле Фрейд кое-что сказал об этом снимке. Снимок показался ему воплощенной мечтой, грезой, таким «остановись, мгновенье!». И единственный способ понять его – подвергнуть анализу не собственно фотографию, а автора замысла. Все остальное – умозрительные рассуждения. Правда, он высказал еще одно наблюдение. Гора, изображенная на заднике, – это Юнгфрау, то есть «девственница». Поскольку в фантазии важна всякая деталь, ясно, что выбор именно такого фона для снимка неслучаен.

Лу улыбается, услышав это, и Тауск перехватывает ее взгляд и спрашивает, согласна ли она. Лу пожимает плечами: сообщить о своей девственности ей решительно нечего. Снова улыбается и берет Виктора под руку.

– Пойдем лучше в итальянский ресторанчик, закажем поесть, а потом отправимся в «Зиту». Номер сегодня пустует: моя маленькая Эллен наверняка соблазняет кого-то из своих многочисленных поклонников. – Лу останавливается и смотрит прямо в глаза друга. – От меня не укрылся ее интерес к тебе, Виктор. Я заметила это, когда зашла в комнату и увидела, как вы вдвоем в лицах читаете «Фауста». Она прекрасная Гретхен, правда? Юная и дьявольски милая. Ты ведь испытал тогда искушение? Я понимаю, Эллен очаровательна. Но я все-таки надеюсь, что она не воспримет образ Гретхен слишком всерьез и не захочет отравить свою старую матушку.

Слегка нервно Тауск произносит:

– Поверь мне, Лу, все существует только в ее воображении. Она тебя обожает. И я тоже. Пожалуйста, даже не думай об этом.

Лу смеется.

– Я тоже ее люблю. Ладно, забудем. Хорошо, что сегодня мы одни. Можно не беспокоиться, что маленькая чертовка зайдет не вовремя и станет свидетелем нашей страсти.





Глава 10