Город вторых душ

– Кудельку.

– А что за фигня-то?

– Не знаю.

– Константин! – гаркнул он в голос, и отглаженный главный администратор «Яда» тут же нарисовался возле их коек и тумбы: – У тебя кудельки, случайно, нет?

– Нет, – ответил тот, будто не удивившись, и зачем-то провел рукой по коротко стриженым волосам. – И никогда не было. А что?

– Вик, а у тебя есть куделька? – не сдавался Мага.

– У меня есть пьяница-муж и бестолковая собака, которая воет как стая волков. Если что-то из этого тебе подходит, можешь забрать.

– Блин, – сказал Мага. Северьяну он начинал нравиться. – Что бы это могло значить?

– Нитки, – сказала хозяйственная Вика. – Магазин пряжи.

– Противная собачонка, – весело отозвался кто-то из-за шторки, разделявшей импровизированные «палаты».

– Затяжка на колготках, – поддержали с другой стороны.

– Нечто среднее между колодцем и небольшой церквушкой, только без воды и крестов, – предположил Константин.

Судя по скептичному выражению на красивом лице Маги, все эти варианты категорически ему не нравились, что он и выразил одним-единственным говорящим «пф».

Константин, который все это время стоял рядом, что-то обдумывая, а может, просто ожидая возможности прервать затянувшиеся и бесплодные возлияния Викиного супруга, глубокомысленно изрек:

– Нам нужен контекст.

Мага прищелкнул пальцами:

– Черт, ты прав. Кто это вообще написал? Кому и зачем?

Северьян прилег. Уставился в черный потолок, которого будто и не было – тьма, бесконечная тьма вокруг, пустота, небытие, подкрашенное синей лампой, больничная тоска и одиночество. Столько людей вокруг – сидят, пьют, смеются, вот только он не один из них, не человек – мутант, а теперь еще и преступник.

– Маленькая девочка, – сказал он. – Мне. Перед самоубийством.

Все стихло. Ни голосов не стало, ни смеха, ни звона посуды. Осталась музыка, но и она была настолько безжизненной, что только подтверждала тишину, утверждала ее, делала тверже.

– И я пообещал, что найду. Значит, должен найти. Может, это какая-то ее чертова кукла?

Первой пришла в себя Вика. Пшикнула кофеваркой, запустила по пластиковым жилам густой коричневый кровоток. Константин сноровисто очистил пространство между Северьяном и Магой от разноцветных настоек. Взамен он принес кофе и крошечные, обсыпанные сахаром печеньица. Что, если куделька – это и вовсе еда?

Один лишь Мага ни опечаленным, ни шокированным не выглядел. Он думал.

– Родители что говорят?

Северьян покачал головой. Хорошо бы с ними побеседовать, но сделать это сможет только Север, а он наверняка откажется. Утром его Вика вытолкала. Еще и бутылку всучила: оба перепугались, конечно. Не за него – за себя и свою проверенную временем жизнь. Если б в этой истории всплыло имя Северьяна Арсеньева, безработного фотографа, который по ночам рядится в попа и стрижет бабло с суеверных стариков за то, что якобы изгоняет из их домов бесов, – так бы себе его дальнейшее бытие сложилось. Статья за мошенничество, да еще и повлекшее за собой смерть несовершеннолетнего…

– Ясно, – по-своему истолковал его молчание Мага. – Хочешь, вместе к ним съездим?

Вот и зачем тебе это нужно, добродетель? В народ потянуло? Скучно, когда все по одному слову отца решается? А правда, взять бы и переложить на тебя и обещание это дурацкое, и загадки, и чувство вины – глаза-то вон как горят, до того приключений хочется. И даже имя-прозвище многообещающее. Волшебник, блядь, в голубом вертолете, решала богоданный. Но не тебя я перед ней крестил – себя…

– Мага – твое настоящее имя? – думал, что спросил мысленно, оказалось – вслух.

– Нет. Геймерское прозвище. От «Магистр» – нас таких двое было: я и еще один парнишка из Москвы. Я уступил и переназвался Магой.

Что и требовалось доказать. Не твоя это доля.

– Макс, – сказал Мага и протянул руку, будто они знакомились впервые. – Макс Колдун.

Шах и мат тебе, Северьяшка. Шах и мат.





* * *


Прицелился он неудачно – вышел из полупути прямо в крест. Отскочил, но по бедру все равно царапнуло, даже сквозь джинсы почувствовал. Потер больное место, осмотрелся. Крикнул:

– Игнат!


Не успели они отыскать друг друга взглядами, как на ставшего видимым Есми налетела Марина. И откуда только взялась? Дежурила здесь, что ли? Чтобы не таращиться на них, как идиот, Северьян задался целью понять, где она оставила машину. Знакомая дурными воспоминаниями «селедка» с открытой дверью белела на обочине чуть поодаль, на другой стороне трассы – Марина рисковала, перебегая дорогу в такой темноте. Прямо сейчас мимо на огромной скорости пронеслась фура. Северьян пригладил волосы, растрепанные ветром, и взъерошил их снова.

– Я думала, ты пропал, а ты здесь. А ты здесь, ты не пропал, – причитала Марина.

– Что такое куделька?

Оба посмотрели на него так, будто он только что возник перед ними из воздуха.

– Что такое, мать твою, куделька? – повторил Северьян.

– Я не… – Марина отчего-то решила, что вопрос адресован ей, но Северьян не моргая смотрел на Игната.

– Ты говорил это слово. Вы все, чертовы мертвяки, его повторяете.

– Не смей! – взвилась Марина, но Северьяну было не до нее. Он, пожалуй, мог бы поколотить парня, если б тот решил уйти в несознанку, но Игнат неуверенно кивнул. Медленно, но вспомнил.

– Мы слышим…

Северьян дал ему время, хотя стоило невероятных усилий не встряхнуть его как следует, чтобы ускорить процесс.

– Слышим детские голоса.

– Какие еще, к черту, детские голоса? – не выдержал и рявкнул Северьян. Слишком много детей стало вдруг в его жизни. Слишком много детей, с которыми ничего хорошего не происходит. Одержимых, мертвых или умирающих. И всем было что-то от него нужно. Что-то, чего он не мог пообещать.

– Мы… не знаем, – признался Есми. – Они все время плачут. И просят…

– Найти кудельку, – договорил Северьян обреченно.

Игнат кивнут в ответ.

– А вы… Ты понимаешь, где они? Где эти плачущие дети? В нашем городе? Может, в другом? На соседнем континенте?..

– Точно не знаю. Близко.

– Ладно, – сказал Северьян. – Ладно.

Он принялся ходить туда-сюда вдоль дороги в надежде, что движение либо избавит его голову от мыслей, либо подкинет новых, чуть более полезных, чем «мать-мать-мать». Ни того ни другого не произошло.

– Раз ты их слышишь, – поинтересовался он на всякий случай, – может, спросишь чуть более точный адрес?

– Они не говорят со мной. Ни с кем не говорят. Там, где они заперты, нет ни звуков, ни запахов. Только их голоса.

– Они говорят что-то еще?

– Нет.

– Откуда же ты знаешь, что они заперты?

– Я слышу. Звук доносится очень странно, будто из замкнутого пространства.

– Эти дети, – сказала Марина. – Они же мертвые, да?

– Они как я, – пояснил Игнат, обнимая ее за плечи. – Не мертвы и не живы. Они потеряны. И очень напуганы.

– Много их там?

Каким-то седьмым чувством Северьян догадался, что она задает вопросы неспроста, словно о чем-то догадалась, и не перебивал.

– Я не знаю. Голоса разные, сложно понять. Но они не вместе. Кто-то ближе, кто-то дальше, кто-то совсем далеко. Детские голоса похожи. Я не понимаю, сколько их. Но, кажется, становится больше…

– В машину.

Северьян и Игнат последовали за ней, ставшей вдруг невероятно решительной, не сговариваясь. Дверцы «селедки» отрезали тревожные звуки ночного леса. Марина включила чахлую желтушную лампу и достала смартфон. Пока она что-то листала – и ее лицо со сведенными к переносице бровями ярче лампы подсвечивалось экраном, – оба спутника терпеливо помалкивали.

– Дети, – повторила она, – чтоб я сдохла, если это не они.

И протянула смартфон Северьяну.

Это был новостной «Телеграм»-канал с дурацким названием «Мяль в кустах».

– Что за голимая постирония? – скривился Северьян, но послушно пролистал заголовки. Потом еще раз. И еще.

– Дерьмо.