Город вторых душ

Спустя мгновение ее мяли и тискали четыре детских руки.

– Клепка! – приговаривала Оля.

– Ну наконец-то, – не отставал Егор.

Вдруг оба заметили, что к собаке прилагался еще и Северьян, и посмотрели на него снизу вверх счастливыми глазами.

– Спасибо, – сказал мальчишка, забирая у него Каллиопу. Северьян не противился.

Встав на цыпочки, Оля потянулась ладошкой к его лбу – ее рука не была ни горячей, ни холодной. Северьян покорно разрешил себя потрогать и стоял, не шевелясь, пока Оля хмурилась, как заправский доктор, и беззвучно шевелила губами.

– Бедный Северьян, – таков был диагноз. – Тебе нужны Есми, а ты совсем о них не думаешь. Но я знаю, что делать.

Она жестом попросила его наклониться и шепнула на ухо название улицы и номер дома.

– Там всегда помогут. Но ты не нашел кудельку. Нужно искать быстрее, – добавила она печально. Северьян покачал головой, мол, нет, не нашел, а Оля вопросительно посмотрела на Егора: – Давай ему покажем?

Мальчишка пожал плечами:

– Только за руку его возьми, а то потеряется.

Оля вложила свою ладонь в его, и Северьян сжал ее пальцы. Он приготовился к тому, что нужно будет долго куда-то идти, но вместо этого они побежали – просто удивительно, до чего шустрыми оказались эти дети. Егор с Каллиопой летели первыми, Оля тащила за руку Северьяна – он едва за ними поспевал.

– Не оборачивайся! – крикнула девочка.

Мимо тут же промелькнуло нечто, валявшееся на земле. Кучка. Горка. Тело, не тело… Рука. Точнее, ручка с растопыренными пальцами.

– Смотри, но не останавливайся!

Еще одна. И снова. И снова. И снова.

– А!

Северьян вздрогнул от этого внезапного и раскатистого «а», и только после осознал, что издал его сам.

– А! А-а! А-а-а!

Олины пальцы выскользнули из руки, будто бы растворились в ней, как тает в воде сахар.

Он сидел на полу, вокруг – полки, заставленные бутылками, кладовая бара «Яда» за вечно запертой дверью. Он все еще кричал, а кто-то сильный, близкий, родной гладил его по плечам, рукам и голове, и обнимал крепко-крепко – так его никогда еще не обнимали.





* * *


– Видел пропавших детей?

Северьян снова и снова бестолково тряс головой. Вика обхватывала его руками, прижимала к себе, будто прятала от всего – от себя, от него, но только не от увиденного, увиденное навсегда засело в памяти, а он хлебал прямо из горлышка принесенное Магой жидкое пламя с уже неважно каким названием и ничего не мог объяснить.

– Как с Зимушкой, – сказал он, сдержав очередной рвотный позыв. – Живыми.

– Я не понимаю, – простонала Вика. Он сделал знак подождать и сжался в ее руках, восстанавливая дыхание.

– Однажды я попытался спасти кошку. Она умирала. Я не подумал и взял ее в полупуть. Она выглядела как эти дети.

– Как? – Вика встряхнула его и заставила посмотреть ей в глаза. – Как, мой хороший? Что с ней произошло?

«Мой хороший». В другое время эти слова сделали бы его счастливым, но в другое время она бы так не сказала. Другое время расплывалось и подрагивало. Ничто не имело значения.

– С нее сошла кожа.

– И дети…

– Да. Они разбросаны по изнанке. Поэтому их не нашли.

Вика выхватила у него бутылку и с грохотом отставила в сторону. Ее лицо пылало, дыхание пахло алкоголем – похоже, успела набраться еще до его появления.

– Что это значит? – спросила она. – Ты понимаешь, что это значит?

Северьян дернул плечом, на котором лежала ее рука.


– Мы ищем чью-то вторую душу.

– Твою мать. – Вика спрятала лицо в ладонях и повторила тоскливо и глухо: – Твою мать, Северьян! Твою мать!

И подползла теперь уже сама, прижалась, будто внезапно озябла и искала тепла. Он обнял ее одной рукой, а второй дотянулся до почти опустошенной бутылки. Тесная подсобка «Яда» вдруг показалась ему шалашом среди жуткого, темного, полного шорохов и стуков леса. Возможно, это был просто дождь. Дождь над спящим городом, площадями, скверами и парками, дождь над многоэтажками, дождь, под который уютно спится тем, кто спит по ночам, пустые улицы, фонари и вывески, дождь как причина не выходить из комнаты, отложить все дела, валяться под одеялом – вместе…

– Люблю тебя.

– Что? – вскинулась Вика.

– Ничего. – Он погладил ее по спине и уставился в потолок. – Попробуй отдохнуть.

– Расскажи мне про изнанку.

– М-м?

– Про изнанку города. Ты ведь там пропадаешь днями?

– Да.

Повинуясь порыву, Северьян поцеловал ее в висок и сразу пожалел – сейчас отодвинется, сложит руки на груди, сожмется, вся превратится в литой амбарный замок, но вместо этого Вика тихонько всхлипнула и слегка наклонила голову – «еще». Он глупо ткнулся носом ей за ухо и не уходил, пока она сама не повернулась к нему и не нашла губами его губы. Впервые в жизни – сама. Странное чувство – смесь благодарности и вины, будто бы выпросил, заставил, сломал, но он не просил, не заставлял, не настаивал, наоборот – хотел рассказать про изнанку города, сидел и подбирал слова…

– Я слышала, – призналась Вика. – Но все сложно, слишком… больно.

– Изнанка, – сказал Северьян. – Если честно, я и сам не очень много о ней знаю.

Лицо Вики разочарованно вытянулось, и он одарил ее взглядом одновременно виноватым и вызывающим.

– Спящий Север видит во сне меня. Я тоже вижу его, когда меня нет для вас. А город видит во сне изнанку, точно так же, как изнанка видит город. Так понятно?

– Нет, – честно сказала Вика. – Изнанка как вторая душа города?

– Вот, а говоришь, что не понимаешь… Изнанка не живая и не мертвая. Она нечто среднее. Как и я. Полумертвые Есми попадают туда прежде, чем окончательно опочить. Полупуть – маленький кусочек смерти. Изнанка – это про полумеры. Совсем как наши виски…

– Предлагаю как можно скорее разрешить его дилемму.

Северьян не протестовал. Бутылка перешла из рук в руки.

– Оля и Егор сказали, что детей на изнанку приводит человек в странной одежде, – сказал Северьян, как только после очередного глотка к нему вернулся дар речи.

– В странной? – так же сдавленно переспросила Вика.

– Разноцветной, как лоскутное одеяло.

– Это ничего не значит, – по привычке скептически заметила она. Северьян не сдержал смешка. – Что еще?

– Прическа. Волосы забраны в хвост. Это всё. Они не приближались, смотрели издалека.

– Огрызок, как у Маги?

– Нет. Длинные черные волосы.

– Как часто он появляется?

– Неизвестно.

– Есть ли в тех местах, где он оставляет тела, какой-то смысл?

– Неизвестно.

– А зач…

Она осеклась и посмотрела на приоткрытую дверь. Их тесный шалаш затопила музыка – все те же монолитно-бетонные ребята под названием «Барби отправляется в ад», Константин питал к ним необъяснимую страсть. Сам он, слегка нетрезвый, со сложенными на груди руками возвышался в проеме – на баре приходилось выпивать, и не по разу, Вика тоже через это проходила, – и смотрел на них как на непонятную грязь, размазанную по полу идеально убранной подсобки.

– Домой, – скомандовал он, устало потирая переносицу. – Или иди работай, раз ты все равно здесь.

Вика попыталась встать, но описала неловкую дугу и села обратно. Константин сочувственно прищелкнул языком.

– Может, такси?

– Нам недалеко, – сказал Северьян. – Доведу.

Он был отвратительно, беспощадно и абсолютно трезв.

Гроза собиралась и собралась: ливень хлестал мостовую наотмашь, водосточные трубы извергали потоки воды. «Нужно было соглашаться на такси», – запоздало подумал Северьян, безуспешно пытаясь укрыть Вику от дождя – белая свечка молча уткнулась ему в бок, закрыла глаза и, кажется, не смотрела, куда идет. Оба мгновенно промокли и слиплись. Пару раз он сворачивал под низкие арки домов на Рождественской, чтобы перевести дух и вылить воду из кроссовок. Вика покладисто шагала следом – она спала на ходу. Северьян выжимал ей волосы, стараясь не смотреть ниже, на кружева под мокрой блузкой с жабо, и вел ее дальше. Их Черниговская – унылый тупиковый аппендикс, где деревья прорастали сквозь бывшие гостиницы и торговые лавки, – ожидаемо превратилась в венецианский канал. Мельком вспомнив открытый люк, который все еще оставался таковым на невидимой отсюда набережной, Северьян порадовался, что собака не осталась внутри – воды там сейчас должно было быть по самое горлышко, завтра пришлось бы нырять. Вика вполголоса размечталась о горячем чае, и он прибавил ходу. Вдавил три кнопки на допотопном кодовом замке – том самом, с алюминиевой скобой, за которую нужно было потянуть, чтобы разблокировать дверь. «Правильные» кнопки уже не вставали на место, их истертые и загрязненные сильнее прочих цифры тайн категорически не хранили – подъезд облюбовали бродяги и подростки. Был здесь и «свой» бомж, которого жильцы не только терпели, но и подкармливали – спал себе под батареей, время от времени принимал ванны у бабки с первого этажа, но зимой не выдержал, помер. Проходимцев стало больше. Вика не распространялась о подробностях, но с некоторых пор начала таскать в рюкзаке газовый баллончик. Возвращалась она засветло. Баллончик был не лишним.