Город женщин

— Не исключено, — ответила я и не соврала. — Но сейчас мы ужинаем с деловыми партнерами.

— С деловыми партнерами? — Он насмешливо фыркнул, оглядев наш столик, за которым сидела самая пестрая и странная компания на свете: артистка бурлеска, одним взглядом способная довести мужчину до инфаркта; неряшливый седой господин в нижней сорочке; две дамочки средних лет — одна рослая и дюжая, другая невысокая и коренастая; стильно одетая небедная леди; необыкновенный красавчик с точеным профилем и элегантный молодой чернокожий в безупречно скроенном костюме в тонкую полоску. — Что же у вас за бизнес такой, куколка?

— Мы из театра, — гордо ответила я.

А откуда еще взяться такому сборищу?





Наутро я, как водится, проснулась ни свет ни заря в типичном для лета 1940-го состоянии: в адском похмелье. Волосы провоняли потом и сигаретным дымом. Под скомканной простыней я долго не могла понять, где мои ноги, а где — Селии. (Уверена, ты ужаснешься, Анджела, но мы все-таки отправились кутить с тем волчарой и его приятелем, и ночка выдалась еще та. Меня будто выудили из сточной канавы.)

Я поплелась на кухню, где обнаружила мистера Герберта. Тот сидел, уронив голову на стол и чопорно сложив ладони на коленях. Поза, видимо, демонстрировала новую глубину его отчаяния.

— Доброе утро, мистер Герберт, — поздоровалась я.

— Представьте доказательства. Не верю, — ответил он, не поднимая головы.

— Как ваше самочувствие сегодня?

— Превосходно. Блестяще. Фантастически. Чувствую себя султаном нашего дворца.

Он по-прежнему не поднял головы.

— Как продвигается сценарий?

— Смилуйся, Вивиан, и перестань задавать вопросы.





На следующее утро мистер Герберт сохранял ту же позу. И через день. И еще через день. Удивительно, как можно просидеть столько времени упершись лбом в стол и не заработать аневризму. Настроение нашего сценариста не менялось, как и поза, — во всяком случае, я не заметила никаких подвижек. Чистый блокнот так и лежал рядом на столе.

— Он точно справится? — спросила я у Пег.

— Написать пьесу непросто, Вивиан, — ответила она. — Проблема в том, что я попросила его написать достойную пьесу, чего раньше не бывало. Вот у него мозги и закипели. Но знаешь, как говорили во время войны инженеры британской армии? «Можешь или не можешь — бери и делай». Так и в театре, Вивиан. Точь-в-точь как на войне. Я часто прошу от людей невозможного, да и сама совершала невозможное, пока не стала старой и никчемной. Поэтому я верю в мистера Герберта. Всей душой.

Однако я не верила.

Однажды ночью мы с Селией вернулись домой, по обыкновению пьяные, и споткнулись о неподвижное тело, лежащее на полу гостиной. Селия завизжала. Я включила свет и увидела мистера Герберта. Тот растянулся на спине посреди ковра, сложив ладони на груди и уставившись в потолок. Сначала я решила, что он умер. Потом он моргнул.

— Мистер Герберт! — воскликнула я. — Что вы делаете?

— Смотрю в будущее, — проговорил он, по-прежнему не шевелясь.

— И что там, в будущем? — спросила я. Язык у меня спьяну заплетался.

— Мрак и обреченность, — ответил он.

— Ладно, тогда спокойной ночи. — Я выключила свет.

— Благодарю, — тихо произнес он, пока мы с Селией пробирались к двери. — Не сомневаюсь, такой она и будет.





Пока мистер Герберт страдал, остальные решительно приступили к работе над пьесой, у которой еще не было сценария.

Пег и Бенджамин целыми днями сидели у рояля и сочиняли песни, наигрывая разные мелодии и перебирая слова.

— Пусть героиню Эдны зовут миссис Алебастр, — предложила Пег. — Звучит внушительно, и можно придумать кучу рифм.

— Продаст, предаст; горласта, грудаста, мордаста, — с ходу предложил Бенджамин. — Определенно есть с чем поработать.

— Оливия ни за что не пропустит «грудаста». Давай мыслить шире. В первой сцене, когда миссис Алебастр лишается состояния, хорошо бы ввернуть слова помудренее, чтобы подчеркнуть ее аристократическое происхождение. Например: Алебастр — «пилястр», «пиастр», «кадастр»!

— А еще хор может петь обращенные к ней вопросы, — предложил Бенджамин. — «Миссис Алебастр! Кто ее предаст? Кто ее продаст? Кто ей наподдаст?»

— Напасть! Напасть случилась с миссис Алебастр!

— Бедняга Алебастр! Ну надо ж так попасть!


— Миссис Алебастр теперь бедна, как пастор!

— Погоди-ка, Пег, — Бенджамин резко прекратил играть. — Мой отец пастор, и он не беден.

— Я тебе не за простои плачу, Бенджамин. Бренчи дальше. У нас, кажется, что-то вырисовывается.

— Ты мне вообще не платишь. — Бенджамин сложил руки на коленях. — Я уже три недели гонорара не видел. И не я один, насколько мне известно.

— Правда? — удивилась Пег. — А чем ты же питаешься?

— Святым духом. И объедками с твоего стола.

— Ох, прости, дружок! Я поговорю с Оливией. Но не сейчас. Сейчас начни заново, только добавь мелодию, которую ты наигрывал, когда я вошла в тот раз, она мне еще понравилась, помнишь? В воскресенье, когда по радио передавали матч «Гигантов».

— Пег, я вообще ни сном ни духом, о чем ты толкуешь.

— Играй, Бенджамин. Просто играй. По ходу дела вспомнишь. А потом я попрошу тебя заняться номером Селии. Я уже и название придумала: «Примерной девочкой еще побыть успею». Сможешь?

— Любой каприз за ваши деньги.





Я тем временем изобретала костюмы действующих лиц, но больше всего билась над обликом героини Эдны.

Она опасалась «потеряться» в свободных, по моде 1920-х годов, платьях без талии, эскизы которых я набросала.

— Такой силуэт мне и в юности не шел, — пожаловалась она, — а сейчас, когда я постарела и подурнела, не пойдет и подавно. Пусть будет хоть немножко приталенное. Знаю, мода тогда была совсем другая, но придумай что-нибудь. Вдобавок я в последнее время раздалась в боках чуть больше, чем хотелось бы. Это тоже придется учесть.

— Но вы же совсем худенькая, — искренне удивилась я.

— Не настолько. Но не волнуйся: за неделю до премьеры я всегда сажусь на диету. Жидкая рисовая каша, сухарики, постное масло и слабительное. Я еще похудею. А пока вставь дополнительные клинышки, чтобы позже заузить талию. Если надо будет танцевать, ничего не должно задираться — поняла, о чем я, моя дорогая? Не хочу сверкать исподним на сцене. Впрочем, ножки у меня, слава богу, по-прежнему хороши, так что не бойся их показать. Что еще? Ах да, плечи у меня гораздо у́же, чем кажется. А шея слишком короткая, тут нужно аккуратнее, особенно если предполагается большая шляпа. Если ты превратишь меня в жирного французского бульдога, Вивиан, я никогда тебе не прощу!

Я тут же прониклась глубочайшим уважением к этой женщине, которая так хорошо знала особенности своей фигуры. Большинство модниц понятия не имеют, что им идет, а что нет. Но у Эдны на этот счет не оставалось никаких сомнений. Ее указания были предельно точны, и я поняла, что работа с ней многому меня научит.

— Это сценический костюм, а не обычное платье, Вивиан, — наставляла она. — Здесь форма важнее деталей. Ближайший зритель находится в десяти шагах. Думай масштабнее. Яркие цвета, чистые линии. Костюм — это пейзаж, а не портрет. И еще: платья должны быть безупречны, но не они гвоздь спектакля. Следи, чтобы наряды меня не затмили. Понимаешь?

Я понимала. И был в полном восторге от наших обсуждений. В восторге от Эдны. Если начистоту, я попросту влюбилась в нее. Она почти заменила мне Селию в качестве главного объекта обожания. Я по-прежнему восхищалась Селией, и мы по-прежнему вместе развлекались почти каждый вечер, но тяга к ней слегка ослабла. Изысканный стиль и утонченность Эдны влекли меня гораздо сильнее всего того, что могла предложить Селия.

Я могла бы сказать, что мы с Эдной говорили на одном языке, но соврала бы: в то время я еще не настолько свободно разбиралась в дизайне одежды. Точнее будет сказать, что Эдна Паркер Уотсон стала первой в моей жизни носительницей языка, который я так жаждала выучить, — языка высокой моды.





Через несколько дней мы с Эдной отправились в «Комиссионный рай Луцкого» за тканями и свежими идеями. Я слегка волновалась, приглашая женщину со столь рафинированным вкусом в это пестрое царство цвета, шума и фактуры. (Говоря по правде, один запах чего стоил. Он отпугнул бы любого мало-мальски требовательного покупателя.) Но Эдну, как настоящего эксперта в тканях и фасонах, магазин привел в полный восторг. А еще ее покорила юная Марджори Луцкая, дочка владельцев, встретившая нас в дверях своим обычным вопросом: «Чё изволите?»

За время своих набегов в универмаг в последние месяцы я успела хорошо ее узнать. Марджори, умненькая энергичная круглолицая девочка четырнадцати лет, неизменно одевалась самым причудливым образом. К примеру, в тот день на ней был совершенно безумный наряд: туфли с крупными пряжками, как у отцов-пилигримов на детском рисунке ко Дню благодарения, накидка из золотой парчи с десятифутовым шлейфом и поварской колпак, украшенный гигантской брошью с фальшивым рубином. Под всем этим великолепием скрывалась школьная форма. Несмотря на свой абсурдный вид, Марджори была девушкой серьезной. Чета Луцких плохо знала английский, и дочь с малых лет говорила за них. Несмотря на юный возраст, ей не было равных в торговле подержанными вещами и тканями; она общалась с клиентами на четырех языках — русском, французском, английском и идиш. Марджори была со странностями, но я успела убедиться в ценности ее навыков.

— Марджори, нам нужны платья двадцатых годов, — сказала я. — Хорошие платья. Как у богатых дам.

— Хотите сначала посмотреть наверху, в «Коллекции»?

За громким названием «Коллекция» скрывался небольшой закуток на третьем этаже, где Луцкие торговали самыми редкими и драгоценными находками.

— Боюсь, с нашим бюджетом в сторону «Коллекции» лучше даже не заглядываться.

— Значит, вам нужны платья для богатых, но по цене для бедных?

Эдна рассмеялась:

— Ты все правильно поняла, моя птичка.

— Да, Марджори, — кивнула я. — Мы пришли копаться, а не шиковать.

— Тогда начинайте вон там. — Марджори указала в глубину зала. — На днях привезли новую партию на вес. Мама еще не успела ее разобрать. Вдруг вам повезет.





Знай, Анджела: раскопки в закромах Луцких — занятие не для слабонервных. Представь себе гигантские бельевые контейнеры для фабрик-прачечных, под завязку набитые барахлом, которое Луцкие покупали оптом и продавали по фиксированной цене за фунт веса. Там попадалось что угодно: от старых рабочих комбинезонов до нижнего белья со зловещими пятнами, драной мебельной обивки, парашютного шелка, выцветших блузок из китайской чесучи, французских кружевных салфеток, тяжелых старинных портьер и чудесных прабабушкиных атласных крестильных платьиц. Добыча полезных ископаемых в этих завалах превращалась в тяжелую и утомительную работу, своего рода акт веры. Веры в то, что среди груды хлама прячется сокровище, и чтобы его отыскать, нужно потрудиться.