Когда бог был кроликом

— Я бы, наверно, такого не вынесла. Она была до того грустной…



Отец попросил выключить свет и с гордостью продемонстрировал нам новую неоновую вывеску.

— «В нашей гостинице всегда нажрется тесто для вас»? — неуверенно прочитала мать дрожащие зеленые буквы, слившиеся в одну линию.

— «В нашей гостинице всегда найдется место для вас», — устало поправил отец. — Это мое рождественское послание. Я ведь говорил вам летом, что планирую что-то новенькое.

Мы делали на кухне лимонный лед, когда он сообщил нам, что на время Рождества собирается сделать отель бесплатным.

— Наши двери будут открыты для всех, и для бедных, и для богатых, — сообщил он, а мать сказала, что любит его, и увела в сад, чтобы там без помех поцеловать.

Наш отец, который открыто и яростно отрицал всякую официальную религию, с каждым днем становился все большим и большим христианином. Брат оглянулся на меня, покачал головой и сказал:

— Все это кончится ослом, пещерой, яслями и младенцем в них.

— И не забудь звезду на востоке, — подхватил Артур.

— Звездой буду я, — объявила Нэнси, которая только что вошла в комнату и прикуривала сигару.

Свет снова включили, а отец сказал, что прикрепит новую надпись над поворотом дорожки, между машущим ногой верблюдом и голым Сантой, на случай если кто-нибудь пожелает заглянуть к нам в гости. Как ни странно, никто не пожелал.



Нашим единственным гостем на Рождество оказалась некая мисс Вивьен Коллард, или Рыжик, как она сама предпочитала зваться. Она числилась самым близким другом Артура и четыре месяца назад впервые появилась у нас со сломанной ногой и разбитым сердцем (две эти травмы никак не были связаны между собой). Занималась она тем, что переодевалась в Ширли Бэсси и исполняла ее песни, и со своей белоснежной кожей и рыжими волосами могла считаться одной из лучших в этой профессии, если не самой лучшей. Когда она пела «Голдфингер», то трясла перед носом у слушателей указательным пальцем, и, приглядевшись, можно было заметить, что он выкрашен в золотой цвет. А когда она пела «Транжиру», то швыряла в воздух игрушечные деньги из «Монополии». Зато когда она пела «Это легко сделать», то ни у кого в доме глаза не оставались сухими. Артур говорил, что ради такой женщины, пожалуй, стоило сменить свои склонности.

Когда Рыжик останавливалась у нас, они с Артуром не разлучались. Впервые они встретились в Лондоне много лет назад, когда их лица были еще совсем гладкими и опыт пока не оставил на них своих следов, и с тех пор им довелось делить друг с другом очень многое, включая квартиру в Бейсуотере и балетного танцора по имени Робин. Их шутливые беседы всегда бывали остроумными и непринужденными, постоянное поддразнивание — тонким и беззлобным, а слова «я люблю тебя» никогда не произносились вслух, но всегда подразумевались.



Рыжик приехала в канун Рождества в пять часов, из багажа имея при себе только чемодан с шампанским и «парой чистых трусиков», как она шепнула Артуру, чем заметно смутила его.

— Спасибо, Алан, — сказала она, засовывая шоферу в руку пятифунтовую банкноту, — и счастливого Рождества тебе, душка.

— Это совсем не обязательно, Рыжик, — пробормотал Алан и попытался вернуть деньги в карман ее пальто.

— Купи что-нибудь своей маленькой девочке, — сказала Рыжик, и Алан пообещал, что так и сделает, хотя у него была вовсе не маленькая девочка, а маленький толстый мальчик по имени Алан-младший.

— Люблю Алана, — сказала Рыжик, когда машина скрылась за поворотом дорожки, и как бы между прочим добавила, повернувшись к отцу: — Кстати, я забыла, за что он сидел?

— Так просто ты меня не поймаешь, Рыжик, — засмеялся отец и крепко обнял ее.

Все хотели знать, какое преступление совершил Алан, но отец не говорил никому, даже матери.



— Здравствуй, моя радость, — приветствовала меня Рыжик, когда я принесла в ее комнату чистые полотенца. — Иди сюда, садись и расскажи мне, что новенького.

Она похлопала себя по ноге, и я подошла и уселась ей на колени. Каждый раз я волновалась, что раздавлю ее, но, почувствовав под собой ее плотные бедра, понимала, что сделать это не так-то просто.

— Завела себе новых друзей? — спросила она.

— Нет. Нет еще. Джо говорит, я одиночка.

— Я тоже, детка. В этом нет ничего страшного.

(Она-то одиночкой, конечно, не была, но все равно сочувствие было приятно.)

— А как там твоя Дженни Пенни? Она приедет на праздники? Смогу я наконец с ней познакомиться?

— Нет, ей мама не разрешила.

— Странная она какая-то.

— Угу. Представляешь, у нее уже начались месячные.

— Правда? А у тебя?

— Нет еще. Жду.

— Ну, лучше подожди подольше. Еще успеет надоесть. Привстань-ка, — добавила она и неловко расправила юбку. — А как поживает твой большой братец?


— Нормально.

— Все еще голубой?

— Ну да. У него это навсегда, поверь мне.

— Ну и хорошо. А ты? Парня у тебя еще нет?

— Нет. Да он мне и не нужен.

— Это почему же?

— Hy-у, — начала я, — вообще-то тут один мной интересовался. Но я поняла слишком поздно.

— Да? И что? Он не дождался и слинял?

— Типа того. Утонул.

— Ах, — сказала она.

— Его звали Майкл.

— Хорошо хоть тебя с ним не было, да? Иначе утонули бы вместе.

И она начала рыться в чемодане, явно не зная, что еще сказать. Такой уж была Рыжик: эмоции давались ей тяжело, она выражала себя, только когда пела. Отец говорил, что она поэтому и поет.

— Вот, — выпрямилась она и протянула мне очень красиво упакованную коробочку. — Я сама ее так обернула.

— Это мне? — замерла я.

— Ну а кому еще? Это кольцо.

— Ой!

— Его носила мама, а мне на палец оно не лезет, я слишком толстая. Ну я и подумала, что лучше отдам его тебе, — сказала она, не глядя на меня.

(Перевод: «Я тебя очень люблю и хочу подарить тебе что-нибудь, что мне дорого».)

Я открыла коробочку и увидела кольцо с бриллиантами и сапфирами, которые так и полыхнули мне в лицо ослепительными огнями.

— Но оно же такое дорогое, Рыжик! — ахнула я.

— Вот и носи. Лучше ты будешь радоваться ему сейчас, чем после моей смерти.

— Ох, я буду радоваться! Оно такое красивое. Спасибо тебе.

— Ну и ладно, — сказала она, а я почувствовала, до чего теплой стала ее щека, пока я целовала ее и говорила, как ее люблю и какая она замечательная; потому что так оно и было.



В этот раз в виде исключения Нэнси проводила Рождество не с нами, но мы ее простили, потому что она каталась в Гштааде на лыжах и лечила свое разбитое сердце при помощи снега, горного воздуха и женщины по имени Джульетта. После ланча мы ей позвонили и поблагодарили за подарки. Голос у нее был веселый (пьяный), и папа шепотом скачал нам, что мама, похоже, немного ревнует.

— Ну и что у нее есть такое, чего нет у меня? — слышали мы мамин голос из другой комнаты.

— Подружка, — по-видимому, ответила ей Нэнси.

Я оставила их всех в столовой пить бренди, заедать его мятными шоколадками и говорить о прошлом, а сама прокралась в холл, чувствуя под босыми ногами холод каменных плит. Это был момент, которого я ждала весь день, тихий момент, когда Дженни Пенни расскажет мне, как прошло ее Рождество.

Я всегда звонила ей в одно и то же время, после ланча, потому что Дженни Пенни была, наверное, единственным ребенком в мире, который в день Рождества просыпался поздно. Она говорила, что ей нравится полежать в кровати и подумать.

— Подумать о чем? — спрашивала я.

— О мире, о жизни.

— И о подарках?

— Нет, о подарках я не думаю, потому что всегда знаю, что мне подарят. Набор «Умелые руки», всегда лучше и больше, чем в прошлом году, — (вранье!), — и что-нибудь вязаное, что мама вяжет с июля.

Она провела с нами наше первое Рождество здесь, то легендарное Рождество, о котором мы потом долго-долго вспоминали. Она приехала поездом вместе с моим братом и привезла с собой только маленький чемоданчик со второй парой джинсов, сменой белья и страстной, давно сдерживаемой жаждой перемен. Она рассказала нам, что после того, как поезд проехал Эксетер, она все время стояла у окна и смотрела на рваную линию берега и на море, которого никогда не видела так близко, и брызги долетали прямо до ее отражения в окне, и она все время улыбалась до тех пор, пока море не спряталось за скалами и деревьями.

Когда она приехала, мы с ней побежали по газону вниз, и там она свалились в речку и так вопила от радости, что нам всем вдруг стало стыдно за нашу счастливую жизнь и незаслуженное и недостижимое для нее богатство. Даже когда ее вытащили из воды, дрожащую, с посиневшими губами и стучащими зубами, ее радость была так заразительна, что мы сразу же поняли: это Рождество станет незабываемым.

В ночь перед Рождеством мы за руку привели ее в темную гостиную, и она сама зажгла огни на елке, дрожа от восторга и волнения. Фонарики были самых разных цветов, форм и размеров, и, когда они все зажглись в темной комнате, сказка на мгновенье превратилась в ослепительную реальность. «В такой комнате должны сбываться все желания», — сказала она.

Ночью мы лежали в кровати, и она рассказывала мне, как загадала, чтобы однажды приехать и остаться с нами навсегда, а потом мы просто молча лежали и ждали, когда зазвенят колокольчики оленей, везущих подарки, и хотя мы, наверное, были слишком взрослыми, чтобы верить в них, мы их все-таки услышали, и я видела, как на ее лице расцветает чудесная улыбка, и которой не было ни капли цинизма, и была счастлива, что у меня есть брат и что он готов ждать на улице в темноте и холоде, чтобы позвонить в колокольчик и подарить ей радость. В то первое Рождество мы все старались подарить ей радость.