Колода предзнаменования

– Согласна, – кратко добавила Вайолет.

Уголки губ Джунипер дрогнули.

– Полагаю, это твой выбор.

Августа сжала губы в тонкую линию, но Джастин толкнул ее локтем.

– Ладно.

Джастин повел свою мать к выходу из особняка Сондерсов, и по телу Харпер прокатилась волна ликования.



Эзра Бишоп ничуть не изменился за те семь лет, что Мэй его не видела. Все те же седеющие светлые волосы, слегка вьющиеся у ушей. Все та же небольшая щетина на скулах. Все то же вытянутое, угловатое лицо. Он пристально рассматривал ее через очки в тонкой оправе, словно загадку, которую нужно решить.

Они обменялись неловким приветствием у входа в ресторан – пиццерию в тридцати минутах езды от Четверки Дорог, которую выбрала Мэй, чтобы никто их не узнал. С тех пор попытки вести светскую беседу свелись к неловкому молчанию. Мэй помешивала в кофе сахар, который высыпала с излишком, а Эзра просто наблюдал за ней. Она сама не знала, чего они ждали, и с каждой секундой все больше сомневалась, не было ли это глупой затеей.

– Признаться, я не знаю, с чего начать, – наконец сказал Эзра, сидя напротив нее за столом с красно-белой клетчатой скатертью. – Я не был уверен, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

Слова были произнесены непринужденно, но Мэй услышала в них нотки отчаяния.

– Забавно. В нашу прошлую встречу ты обещал мне вернуться.

Он скривился.

– Знаю. И заверяю тебя, я планировал сдержать обещание.

– Так что изменилось?

Он обхватил своей крупной ладонью кофейную чашку. Вид у него был смущенным.

– Мне сказали, что мое возвращение нежеланно.

Мэй не нужно было спрашивать, кто ему такое сказал.

– Ну разумеется! – резко воскликнула она. – Только с какой стати ты ей поверил?

Слова прозвучали слишком громко в пустом ресторане. Единственные другие посетители – пожилая пара в одинаковых бейсболках – оглянулись на них.

– Вы с Джастином были маленькими, когда я ушел, – ответил Эзра, понижая голос. – Это решение принесло мне много боли, но когда я был с твоей мамой, мы пробуждали худшее друг в друге. Мне показалось, что наше поведение только вредит вам. Поэтому с годами я убедил себя, что для всех будет лучше, если я оставлю вас троих в покое.

– То есть ты сдался, – сухо сказала Мэй. Не такого отца она помнила – этого грустного, тихого мужчину, который смотрел на нее со стыдом в глазах.

– Да, – он тяжело вздохнул. – Полагаю, что так.

Мэй такого не ожидала, но, как ни странно, в этом был смысл. Эзра уехал из города навсегда, потому что Августа наконец прогнала его. Но она совершила большую ошибку: не задумалась, как к этому отнесется дочь и чего она захочет.

Мэй потянулась в сумочку и достала свою единственную фотографию с отцом, которую хранила в коробке. На ней ей было четыре или пять лет – маленькая девочка в розовом комбинезоне и с беззубой улыбкой. Эзра поднимал ее за талию в воздух, чтобы она могла ухватиться за нижние ветки боярышника.

Мэй положила фотографию на стол и постучала пальцем по улыбающемуся лицу отца.

– Может, ты и сдался. Но я – нет.

На секунду воцарилась тишина. Пока Эзра смотрел на фотографию, Мэй не осмеливалась даже дышать, не осмеливалась надеяться. Затем он сверкнул знакомой улыбкой, которую она уже почти забыла, – широкой, во все зубы, с ямочкой на щеке, как у Джастина.

Эта улыбка дала понять, что мужчина, которого она искала, по-прежнему был где-то там.

– Ты сказала, что тебе нужна моя помощь, – медленно произнес он, и Мэй кивнула, в груди стало тепло от надежды.

Она связалась с Эзрой не просто потому, что хотела воссоединения. Он был аспирантом в Сиракузском университете и занимался исследованиями для диссертации о местных теологических движениях, когда повстречал студентку Августу Готорн. Мэй не знала, как ему удалось выудить из матери правду о Четверке Дорог, – только то, что город захватил его не меньше, чем основателей. Одно из ее самых ярких детских воспоминаний было о том, как Эзра годами пытался каталогизировать архив основателей в ратуше.

– Не знаю, забросил ли ты свое исследование после отъезда, но в Четверке Дорог происходит что-то опасное. И если ты готов принять на себя мамину ярость, думаю, ты можешь помочь мне предотвратить катастрофу.

Эзра подался вперед и внимательно выслушал рассказ о гнили и ее странном виде, как она исчезла, и как Мэй настроилась докопаться до истины. Его глаза загорелись от любопытства.

– Я знаю, что ты боишься возвращаться, – закончила она. – Но мне действительно нужна помощь. Что скажешь?

К столу подошла официантка и поставила перед ними два кусочка пиццы, прежде чем молча отойти. Эзра с недоверием покосился на полузасохший сыр, а затем задумчиво воззрился на Мэй.

– Ладно. Я помогу тебе.

Та довольно кивнула.


– Отлично.

Мэй пыталась не думать о другой причине, по которой хотела его возвращения. О тайне, которую она долго хранила; о том, как много Эзра раскрыл во время своего исследования. Он поможет ей в точности понять, что она сделала под боярышником, и разобраться в этом новом аспекте ее силы.

У Мэй снова зачесались руки, и она подумала о давно заживших шрамах, крови, коре и запахе сырой земли. А затем поднесла чашку к губам и сделала глоток мутного, приторно-сладкого кофе.





Часть 2

Тройка Кинжалов




7




Айзека не покидали мысли о семье. Салливаны всегда не давали ему покоя, но после того, как Зверь показал его мать, юноша окунулся в бездонный колодец воспоминаний. Ее образ напомнил ему, как она защищала его в день ритуала и принесла жертву, чтобы попытаться обезопасить сына. Поэтому Айзека так оскорбило требование Габриэля отпустить ее – она сделала все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Он отплатит ей тем же.

Его внимание было сосредоточено на чем угодно, кроме учебы в школе Четверки Дорог, что еще больше отвлекало от кипы домашней работы и тестов, к которым он забыл подготовиться.

Учителя обычно делали поблажки детям основателей – это единственное объяснение тому, что Джастин учился на одни четверки, хотя Айзек ни разу не видел его за учебниками, – но он падал все ниже их и без того низких стандартов.

Еще и этот беспрестанный шепот за спиной… Последние несколько лет люди часто пялились на Айзека из-за сплетен, порожденных его ритуалом, но в последнее время их взгляды казались… многозначительными. Айзек привык, что жители города относились к нему враждебно. Но тут было дело в чем-то другом – он просто пока не понял, в чем именно.

Айзек решительно настроился взять себя в руки и выкинуть семью из головы. И отлично справлялся, пока не вышел пообедать в школьный двор и не увидел Габриэля, листавшего что-то на телефоне, прислонившись к бетонной стене.

Живот Айзека скрутило. Лучше бы это снова был Зверь, ну или порождение его фантазии. Но нет.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, преодолевая расстояние между ними.

Его взгляд прошелся по ученикам, прогуливавшимся рядом. Он не хотел привлекать лишнего внимания, но наверняка кто-нибудь да поймет, что за сцена перед ними разворачивается. А если разойдется новость, что в городе еще один Салливан, ну… Айзек не знал, что произойдет, но точно ничего хорошего.

Габриэль, сохраняя безучастное выражение лица, оторвался от телефона.

– Я вообще-то выпускник этой школы.

Айзек насупился.

– И все равно ты не имеешь права заходить на ее территорию.

– Мне дали пропуск посетителя, – равнодушно ответил он, пряча мобильный в карман. Волк-наколка на внутренней части его предплечья осклабился на Айзека. – К тому же в последнее время люди жалуются на подозрительную активность на лесной поляне, где полиция недавно проводила расследование. Вчера постояльцам гостиницы было что сказать об этом. О нас, основателях, нынче ходит много слухов, ты в курсе?

Айзек замер, а его сердце заколотилось в груди. Так вот почему пришел Габриэль: поговорить о ритуале, который они с Вайолет пытались провернуть.

– Я… – начал он, не зная, что и сказать. – Я пытался…

– Я говорил тебе не приходить сюда!

Голос прозвучал так громко, что Айзек подумал, что обращались к нему. Но, обернувшись, он увидел в другом конце дворика Кэла Гонзалеса, одного из друзей Джастина.

И напротив стоял объект его гнева – Джастин Готорн.

За прошлые годы Айзек прошел с Джастином по множеству коридоров. Люди всегда реагировали на него одинаково: со смесью восхищения и дружелюбия, которое никогда не распространялось на Айзека. Но сегодня Кэл смотрел на Джастина с нескрываемым презрением. Айзек обвел взглядом других учеников во дворе – их лица выражали то же самое.

Его охватила тревога. Он знал, что ситуация в школе ухудшилась после того, как распространилась правда, что у Джастина нет сил, но он не понимал, насколько все плохо.

– Эй, – голос Джастина прозвучал сдавленно. Айзек никогда не видел его таким одиноким: без компании друзей, без щита в виде сил, только с рюкзаком и напускной улыбкой. – Чувак, я просто хочу пообедать.

– Не с нами. – Кэл показал на учеников позади себя – членов команды по бегу. Людей, о которых его друг годами отзывался только с уважением и теплотой.

Джастин посмотрел по сторонам, встретился взглядом с Айзеком и округлил глаза, заметив Габриэля. Но ничего не сказал. Выражение его лица пронзило по Айзека, как пуля. Не потому, что он выглядел рассерженным, – скорее, поверженным.

От злости в его ушах загудело. Если бы он захотел, то мог бы заставить всех в этом дворике опуститься на колени и извиниться. Заставить признаться, что они не имели ни малейшего представления о том, как трудно жилось основателям и на какие жертвы шел Джастин, чтобы защитить их. Его сила уже рвалась наружу. Было бы так легко использовать ее…

Но за ним наблюдал Габриэль. Все наблюдали. Поэтому он использовал слова.

– Кэл, – позвал Айзек. Юноша повернулся, и презрение на его лице сменилось чем-то совершенно другим. Это выражение Айзек замечал все чаще и чаще. – Он обедает со мной.

Команда по бегу смутилась и начала тихо переговариваться между собой. Кэл попятился и поднял руки.