Колыбельная для моей девочки

У Энджи защипало глаза. Страх петлей сдавил шею. Маленькая девочка с длинными рыжими волосами и в розовом платьице с оборками протягивала ей руку.

– Подём в лощу, – сказала она на их особом языке, и Энджи наконец смогла разглядеть ее лицо: такие же, как у нее, серые глаза, умоляющий взгляд. – Подём иглать… Помоги мне… Помоги… Помоги… – Девочка начала проваливаться куда-то назад. Ее корзинка с ягодами упала. Мертвые одуванчики лежали у ног. Энджи попыталась подхватить девочку, но та начала растворяться, рассыпаться в воздухе, будто стеклянная. Энджи закричала, повернулась и побежала. Высокие, до неба, деревья кружились над головой, как карусель, желтое, зеленое и черное начало сливаться, клониться внутрь, закрывать от нее голубое небо, превращая его в черное.

– Утекай, утекай!.. Вскакуй до шродка, шибко!.. Беги, беги! Забирайся сюда!

Энджи бешено замотала головой. Холодно. Как холодно…

– Я… Я должна пойти за ней! Она упала в снег! Нужно ее спасти! Ее подбирает мужчина! – Вдруг Энджи оказалась бегущей по лесу за… за… она не видела, за кем. Ветер трепал волосы, ужас заставлял бежать быстрее. Ноги часто-часто ударялись о землю, стебли травы и колючие кусты царапали до крови. Страшно мерзли стопы. Энджи продиралась через ягодные кусты, углубляясь в лес, который вдруг превратился в серые дома, и она очутилась на холодной улице, покрытой снегом, вокруг горели рождественские огоньки… Она увидела ноги в маленьких сиреневых кроссовках – бегут и оступаются на снегу… Откуда-то слышится пение: «А-а-аве, Мари-и-ия…»… Оглушительный звон колоколов…

– Ее кроссовки… – вырвался у нее срывающийся шепот. – Это ее кроссовки… – Энджи замотала головой из стороны в сторону, хватая воздух ртом. Она поглядела на свои ноги в снегу – тоже кроссовки. Такие же. В памяти всплыло и сфокусировалось лицо – мужское, крупное. – Я кого-то вижу… Высокого мужчину… Он протягивает мне коробку. Улыбается. Доволен.

– Рыжий дядька?

– Нет. Другой.

– Возьми коробку, Энджи.

Она покачала головой:

– Роксана.

– Энджи?

– Роксана!

– Кто Роксана?

Слезы выступили на глазах. Голова раскалывается. Кровь течет изо рта, из ушей, из глаз…

– Хочешь домой, Энджи?

– Роксана, – повторила она. – Хочу коробку.

– Ты Роксана, Энджи?

Она кивнула, плача.

– Возьми коробку у мужчины, Роксана. Открой.

Она так и сделала, сорвав густо-сиреневую ленту, завязанную большим бантом. Внутри была тонкая розовая бумага – Энджи ее разорвала.

– Кроссовки! Новые кроссовки! – она захлопала в ладоши при виде маленьких сиреневых кроссовок, и вдруг они оказались у нее на ногах в снегу. Но их не было, они остались в комнате! Нестерпимо холодно. Босые ноги. Времени нет. Крик женщины прорезает воздух:

– Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо! Забирайся сюда! Сиди тихо!

Колокола. Ой, как громко! Громко! Энджи, задыхаясь, зажала уши. Рядом раздался грохот.

– Скажи, Роксана, – позвал Алекс, – что ты делаешь?

– Внутрь. Забираюсь внутрь. Колокола… – Слезы текли по щекам. Энджи не могла вздохнуть. – Нож мелькает… Большой блестящий нож… – Энджи закричала от острой боли. Кровь повсюду. Пальба из пистолетов. – Мила! – закричала она. – Ушла… Мила! – Она зарыдала. – Домой, домой, домой! – Она судорожно искала ключ. Ключа не было. Не было!

Как сквозь подушку, до нее донеслось:

– Четыре. Три, – затем громче: – Три! Два! Один! Ты поднимаешься, Энджи. Ты в безопасности. Тебе тепло. Ты вернулась. Ты в безопасности, в удобном кресле, в доме Алекса Страусса. В моем доме. В полной безопасности. Мы все в безопасности.

Глаза Энджи распахнулись сами собой. Она посмотрела на ладони – крови не было. Она ощупала рот, шрам на губах, уши – ничего липкого, никакой крови. Нет противного медного запаха. Она дрожала всем телом, а лицо было мокрым от слез.





Глава 34




Выйдя от Алекса, Энджи поспешила в гавань, но Мэддокса на яхте не оказалось. Тогда она поехала домой, приняла душ, сменила полицейскую форму и заглянула в «Марио», свой любимый итальянский ресторанчик в исторической части Виктории. Мэддокса она застала, вернувшись к пристани ближе к полуночи.

Они сидели на диване в кают-компании с Джеком-О под боком и пили прекрасное виски, слушая, как волны бьются о деревянный корпус старой шхуны и фалы хлопают по мачтам. Мэддокс рассеянно чесал уши Джеку-О и молча слушал обо всем, что случилось за день, – о Джейкобе Андерсе и его лаборатории, о шокирующем открытии с ДНК детской ножки, о визите Петриковски и Транквады, о Майло Белкине с его отпечатками, о Грабловски с его угрозами, и как оброненные им слова о специфическом языке близнецов помогли Энджи решиться на новый сеанс гипноза. Как она расслышала имена Мила и Роксана и ясно увидела лицо мужчины, подарившего ей кроссовки в нарядной коробке с бантом, – точно такие, как на найденной в Цавассене детской ступне с ДНК, как у Энджи.

Подобрав под себя ноги, она прижалась к большому теплому телу Мэддокса. Спокойствие, надежность, чувство, что у нее есть союзник, напомнили ей, почему так хорошо, что у нее есть Мэддокс, и отчего стоит побороться за то, чтобы он остался в ее жизни. Однако Энджи не покидало ощущение, будто от нее что-то ускользает, словно мелкий песок струйками сыплется из горсти. И настроение у Мэддокса сегодня было иное – таким Энджи его еще не видела. Под внешним хладнокровием и абсолютным самообладанием яростно клокотала расплавленная лава.

– У тебя все в порядке? – спросила Энджи, вглядываясь в его лицо.


Мэддокс кивнул.

– Ты-то как сама? Какие ощущения?

Энджи фыркнула:

– Будто истина заперта внутри меня, и я никак не могу ее толком выпустить. Оказавшись в прошлом, я назвала себя Роксаной. Мы с Алексом потом погуглили – это польское имя. И звала какую-то Милу – тоже польское женское имя. В этот сеанс я увидела намного больше. Я… то есть, наверное, мы с Милой гуляли в каком-то лесу на поляне. Вокруг росли невероятно высокие деревья с толстыми, в несколько обхватов, стволами. Задним числом я прикинула – это, скорее всего, кедры: длинные ветки, пышная хвоя и красноватая, будто потрескавшаяся кора. Целая роща старых кедров. Помню мох, лишайники, одуванчики, кусты ежевики на поляне. Между деревьями просматривалась вода, вроде морской глади, большой дом с зеленой крышей, где живет рыжий дядька, и мостки, образующие на воде квадраты. В конце одного настила помню сооружение типа сарая. Да, и в голову пришли слова «рыбные садки».

– Что за рыжий дядька?

Энджи подняла голову:

– Понятия не имею.

– А что за мостки?

– Рыбная ферма, наверное. Такие же настилы есть возле лаборатории Джейкоба Андерса.

– Деревья могли показаться огромными, потому что ты была совсем маленькой, – сказал Мэддокс, отпив виски. – В детстве родительский дом кажется просторным, а через много лет приедешь – а там не развернуться…

Энджи взболтала виски в бокале, глядя на золотистые искры в янтарной жидкости.

– Человек, подаривший мне коробку с кроссовками, тоже был огромный. Я разглядела его ясно, как день, – теперь не забуду. Лицо круглое, но не дряблое, а волевое. Широкий лоб, говорящий о решительном характере. Нос, наверное, не раз сломан. Глубоко посаженные глаза, нависающие брови. Волосы темно-русые, остриженные под «ежик». Очень яркие голубые глаза, прямо искрящиеся.

– Значит, не он был рыжим дядькой?

– У меня не возникло ощущения, что это он. Понимаешь, я чувствовала, что рыжий дядька плохой. А человек с обувной коробкой был хороший.

– Значит, глаза с искорками… Получается, он тебе нравился.

– Почему?

– Ты описываешь его глаза как искрящиеся. Такое восприятие не рождается из страха, так не скажут про зловещего гиганта.

– Ну, допустим. Но когда я взяла у него кроссовки, воспоминания перескочили на самый жуткий кошмар. Меня охватил неподдельный ужас. Мне кажется, тот человек мог преследовать нас по заснеженной улице.

Мэддокс глубоко вздохнул.

– Тяжелая это тема, Энджи. Но ты могла это додумать – ты видела фотографию сиреневой «Ру-эйр-покет», знаешь о совпавшей ДНК, обратила внимание на пристань возле лаборатории Андерса и вполне могла вставить это в свои воспоминания. Повторный анализ ДНК еще не пришел, вероятность ошибки остается.

Энджи покачала головой:

– Я видела ее, Мэддокс, – мою сестру-близнеца. Говорю тебе, это она. Похожа на меня как две капли воды, но не я. Я интуитивно знаю, что тест и на этот раз покажет совпадение ДНК. С учетом этого обрывки моих воспоминаний начинают обретать логику и смысл – мне уже не кажется, что я схожу с ума. И если ДНК с пятен спермы или волос на кофте совпадет с ДНК Майло Белкина, то надо брать его и колоть. ДНК и отпечатки – упрямая вещь. Я хочу услышать, что произошло в ту ночь, кто был вторым из преследователей… – она помолчала. – Кто были мои родители.

– Значит, кроссовки тебе дарил не Белкин?

– Нет. Я видела фотографию Белкина – это не он. У меня с ним встреча завтра в двенадцать в Хансеновской исправительной тюрьме.

Мэддокс посмотрел на нее:

– По-твоему, это разумно?

– А как я могу не поехать?

Он долго глядел ей в глаза, и в его взгляде Энджи угадала беспокойство. Ей это страшно не понравилось.

– Канадская полиция взовьется, узнав, что ты первой дотянулась до интересующего их лица, – тихо сказал Мэддокс. – Скоро Петриковски тоже выйдет на Белкина по окровавленным отпечаткам. «Маунти» захотят сами допросить его по делу о найденной на берегу ноге.

– Это не просто расследование, а моя жизнь. Кроме того, в нашей стране любой гражданин имеет право посетить заключенного.

Мэддокс не отводил взгляд:

– Ты ходишь по тонкому льду.

– Я не отступлю, Мэддокс, ты же понимаешь. Никакая канадская полиция не помешает мне сделать то, что я должна…

– Скорее, то, что тебе хочется?

– Должна, говорю тебе! Я должна это сделать. Это моя сестра, моя половинка. Моя ДНК.

– Предположительно, – поправил Мэддокс. – Это еще надо подтвердить. – Он поднялся, подошел к своей маленькой кухне и взял бутылку виски: – Еще?

Энджи покачала головой. Мэддокс налил себе на дно бокала и молча завинтил пробку. Он вообще был непривычно молчалив. Отвернувшись к иллюминатору над раковиной, он сделал глоток. Снаружи было темно хоть глаз выколи, дождь барабанил по раме, и яхта мягко покачивалась на волнах.