Красные туманы Полесья

– Понял, господин гауптштурмфюрер.
 Калач и Бугаев увели семью евреев.
 Бонке прошел в центр села.
 Там уже толпился народ. Полицаи в деревне действовали оперативно.
 Заместитель начальника районной полиции доложил:
 – Собрали всех!
 – Сколько и кого?
 – Минуточку, герр офицер. – Полицай достал клочок бумаги, глянул на него. – Так, мужиков одиннадцать, баб девятнадцать, трое мальчишек, пять девчонок, четверо дедов, пять бабок, четверо младенцев с матерями.

 
 
Из проулка, где задержались полицаи, вдруг послышалось:
 – Удрали трое, в лес бегут!
 Гауптштурмфюрер приказал солдатам:
 – Выйти на околицу, уничтожить!
 Эсэсовцы вышли в проулок. Забили автоматы.
 Солдаты вернулись, и шарфюрер доложил:
 – Ваш приказ выполнен, господин гауптштурмфюрер. Беглецы не успели скрыться в лесу.
 – Хорошо. Кто бежал?
 – Две бабы да пацан.
 – Ладно. – Командир роты СС повернулся к толпе, окруженной полицаями. – Кузьма Тимофеев!

 
 
– Здесь, – ответил бывший управляющий отделением.
 – Выйди вперед, повернись к народу.
 Тимофеев подчинился.
 Бонке указал на него и обратился к жителям:
 – Этот ваш односельчанин скрывал у себя семью евреев. Вы прекрасно знаете, что это тяжкое преступление. За это полагается смертная казнь, причем всем вам. Но, учитывая, что нам вовремя удалось пресечь преступление, крайних мер я применять не буду. Сейчас вы пройдете в сарай, что на отшибе. Зайдете в него без суеты и давки, разместитесь там. Посидите сутки без воды и хлеба. Завтра в это же время староста выпустит вас. Надеюсь, это послужит вам уроком. И запомните все, в следующий раз за укрывательство евреев, цыган, красноармейцев, партизан мы сотрем с лица земли вашу деревню. Староста!

 
 
– Я, господин гауптштурмфюрер.
 – Ведите людей в сарай.
 Толпа заволновалась. Веры эсэсовцу не было, но и другого выхода тоже. Дернешься – полицаи и солдаты тут же перестреляют всех. Поэтому люди медленно, с плачем, но пошли к сараю. Полиция сопровождала процессию.
 Последним шел Бонке.
 Людей завели в сарай. Староста закрыл двери, сунул ключ в карман.
 Гауптштурмфюрер подозвал к себе оператора.
 – Сейчас начнется самое главное. Снимай так, чтобы в кадры и фото не попали наши солдаты. Только полицейские.

 
 
Прогрохотал бронетранспортер, встал в проулке.
 Подошел Калач, доложил:
 – Евреи на месте, под охраной.
 – Гут, приступайте к работе, господин начальник полиции.
 – Слушаюсь. Становись!
 Полицаи выстроились в шеренгу.
 Калач отдал команду. Его подчиненные бросились к грузовику достали из кузова канистры с бензином.
 Калач подумал и отдал еще один приказ:
 – Поставьте канистры. В овине должны быть снопы соломы. Тащите их сюда, обложите сарай, чтобы быстрей разгорелось.

 
 
Когда все было готово, каратели встали вокруг сарая, облили солому и стены бензином. Начальник районной полиции достал спички.
 Бонке крикнул:
 – Калач, поджигать перед камерой!
 – Хорошо.
 Он дождался оператора, чиркнул спичкой, бросил ее на солому.
 Снопы тут же взялись огнем, от них загорелись стены и соломенная крыша. Повалил дым. Люди в сарае поняли, что их сжигают заживо, закричали, забились в ворота. Полицаи и гауптштурмфюрер смеялись, а сарай разгорался. Вскоре рухнула крыша, обрушились стены, крики смолкли.

 
 
Из дыма вдруг вышел Кузьмич, объятый пламенем. Он выставил перед собой руки и шагнул к Бонке.
 Тот крикнул начальнику полиции:
 – Мне нельзя быть в кадре. Пристрели его.
 Калач выстрелил. Тимофеев упал на землю. Оператор поднес вплотную камеру, потом несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата, снял Калача с пистолетом в руке.
 Огонь начал ослабевать. У дыма появился приторный запах. Горели человеческие тела.
 – Все! Пройтись еще раз по деревне, поджечь хаты, постройки, плетни, все, что может гореть! – выкрикнул Бонке и приказал оператору: – Снимай!

 
 
– Да, господин гауптштурмфюрер.
 Заполыхала вся деревня. Полицаи погнали коров, свиней, кур, гусей к машине.
 – Отставить! Живность забить и разбросать по деревне! – распорядился Бонке.

 Оператор закончил съемку, подошел к офицеру СС.
 – Я все сделал.
 – Неплохо получилось?
 – Господин гауптштурмфюрер, мне еще никогда не приходилось снимать такое.
 – Смотри, чтобы работа была качественной!
 – Конечно, герр гауптштурмфюрер.
 – Калач! – крикнул командир роты.

 
 
Тот подбежал.
 – Я, господин гауптштурмфюрер.
 – Как думаешь, Мирон, партизанам эта картина понравится?
 – Их охватит такая ярость, что они без оружия ломанутся на пулеметы.
 – Вот и отлично. Кончай старосту и полицейских деревни.
 Калач удивленно посмотрел на эсэсовца.
 – Но, господин Бонке, я бы взял их к себе в команду.
 – Да? А то, что они знают о ценностях евреев, тебя не пугает?
 – Вот в чем дело. Тогда да, конечно.
 Он отошел от эсэсовца, и тут же прозвучали три выстрела.

 
 
Калач вернулся.
 – Дело сделано.
 – Погоди, тут был какой-то зэк.
 – Так точно, Фома Болотов.
 – Он сгорел в сарае?
 – Нет, я приказал его арестовать. Значит, он должен был быть в конторе.
 – А та, я смотрю, не вся сгорела.
 – Я быстро.
 Калач подбежал к конторе, когда из пожарища вылез чудом уцелевший Болотов.
 Он едва ковылял, держался за обожженную руку, увидел начальника районной полиции и прохрипел:
 – Мирон Фадеевич, помоги, век должен буду.

 
 
– Ты меня знаешь?
 – Кто же вас не знает. Я готов служить у вас.
 – Это плохо, Фома, что ты меня знаешь. Но ничего, такое недоразумение вполне исправимо.
 Калач дважды выстрелил Болотову в голову. Тот рухнул в огонь.
 – Вот так, служи теперь на небесах.
 Мирон развернулся и побежал к эсэсовцу.
 
Через двадцать минут бронетранспортер с семьей евреев под охраной двух солдат роты Бонке и грузовик пошли обратной дорогой, в объезд Ясино, в сторону районного центра. А сзади продолжали гореть хаты деревни Лоза, которая теперь значилась только на картах.

 
 
Взводы унтерштурмфюреров СС Ромберга и Эбеля под общим руководством заместителя Бонке оберштурмфюрера Венцеля устроили побоище в деревнях Карчеха и Павлинка.
 Сам Бонке и команда полицаев Калача вернулись в райцентр в 12.20.
 Начальник полиции разрешил своим подчиненным отдых, взял двух человек, пересел в бронетранспортер командира роты. Калач и полицаи устроились вместе с еврейской семьей.
 Механик довел бронетранспортер до перекрестка Восточной и Береговой улиц, остановил его.

 
 
Бонке приказал всем спешиться.
 Дальше евреев вели пешком. Баулы по приказу гауптштурмфюрера остались в бронетранспортере. Саквояж он нес сам. Вскоре все оказались в той самой хате, где старший полицай деревни Лоза докладывал обстановку Калачу.
 – Вот здесь вы пока побудете, – сказал гауптштурмфюрер. – Как, Годман, устраивает жилище?
 – Вполне, господин офицер. Но почему вы поселили нас здесь?
 – Об этом поговорим вечером. Тогда же вам доставят продукты, чтобы вы не сдохли с голода.

 
 
– Почему так грубо, господин офицер?
 Гауптштурмфюрер взорвался:
 – Паршивый еврей, ты еще претензии выставлять будешь? – Но он быстро взял себя в руки. – Как я сказал, так и будет. Блюда из ресторана вам никто приносить не станет. Хотя если заплатите, то можно организовать и питание из «Мюнхена».
 – У нас не осталось денег. Только мелочь.
 – А ну давай сюда свою мелочь! – прорычал Калач, спохватился, взглянул на командира роты.
 Тот усмехнулся.
 – Оставь их, Мирон. Если у них и остались деньги, то советские. Тебе они нужны?

 
 
– Я бы взял.
 – Нет! Позови охранников и представь их мне.