Мистическое кольцо символистов

Москва, наши дни




Было около пяти часов вечера. Я прогуливалась по Тверской, любуясь витринами, заглядывая в магазинчики, наслаждаясь приятным столичным вечером и ощущая себя Холли Голайтли в поисках своего Пола Варжака[5].

Удивительное ощущение покоя настигло меня именно здесь, в суетливой Москве, городе безумных амбиций и огромных возможностей. Я далека от карьерных устремлений, оставив в Питере вместе с тяжелыми воспоминаниями журнальную колонку об искусстве, которую вела, ибо по образованию я киновед.

Сейчас у меня ни работы, ни обязательств. Надеюсь, что средств от сдаваемой квартиры в Питере на первое время хватит. Честно говоря, у меня есть мечта. Хочу работать в музее кинематографии Сергея Эйзенштейна, желательно в запасниках. Разбирать старые пленки, дарить им новую жизнь. Но это не главное. Главное – что я в совершенно ином месте и среди абсолютно других людей. И мне это нравится. Даже дядюшка нравится, хотя я его и побаиваюсь.

Я присела за столик уличного кафе и заказала маленький чайник зеленого чая. В жару приятно пить чай. Я всегда пью чай, как папа. К чаю я заказала индийские сладости, припомнив, что их обожает Катюнька. Мне иногда всех их очень недостает, но Лада говорит, что нельзя давать слабину и позволять живущим во мне личностям выходить на свет. Я и не позволяю. Просто вспоминаю их – папу, Жанну, Катюню – как что-то доброе и хорошее, что есть в моей жизни. Как будто они остались там, в Питере, а я уехала. Уехала, и буду просто помнить о них и знать, что они существуют. И от этого мне тепло на душе. И спокойно на сердце. Я не одна. У меня есть семья. Пусть и где-то далеко, но есть.

Я очень любила папу и не любила маму, и когда они погибли, то винила в этом исключительно себя. Винила до такой степени, что придумала, что папа жив. Еще я придумала себе суровую двоюродную сестру Жанну, обладающую теми качествами, которых нет у меня. А также маленькую Катюню, на которую экстраполировала свои комплексы и страхи в раннем детстве. Дошло до того, что для снятия стресса я стала горстями пить таблетки. И если бы не Лада, я даже не знаю, чем бы все закончилось. Это доктор Белоцерковская настояла на том, чтобы я переехала в Москву. Это она связалась с Борисом Георгиевичем – маминым братом, о котором никто никогда в нашей семье не упоминал. Теперь я, кажется, понимаю почему.

Там, на кафедре, он любовался собой, аки павлин. Пушил хвост, топорщил перья. Упивался коктейлем из собственной избранности и порочности, которые он, видите ли, обнаружил в себе еще ребенком, развил, взлелеял и теперь бравирует своими демонами не меньше Ганнибала Лектора. Все его откровение сводится к тому, что нужно научиться ставить себя на место маньяка и изобличать окаянного в тот самый момент, когда тот меньше всего ожидает.

И с Ладой Карлинский так поступил напрасно. Все это чушь. Нет в ее отношении ко мне никакого сексуального подтекста, она мой друг, и только. Дядя просто ее смутил, вот доктор Белоцерковская и убежала.

А может, мне не нужно жить у него? Может, снять квартиру и жить отдельно? А Борис Георгиевич, как опекун, сможет навещать меня, когда захочет.

Идея мне так понравилась, что я достала смартфон и принялась просматривать сайты найма квартир. Я уже почти нашла то, что нужно, – дивная однушка в Сокольниках рядом с метро всего за тридцать тысяч в месяц вместе с коммуналкой – но тут зазвонил смартфон. На экране высветился номер дядюшки.

– Да, Борис Георгиевич, слушаю вас, – проговорила я.

– Соня, срочно приезжай на Скаковую улицу, дом сорок девять. Срочно, слышишь? – пророкотал в трубке дядюшкин бас, и аппарат отключился.

Честно говоря, я испугалась. Таким голосом обычно сообщают о том, что кто-то умер. Недоумевая, что же приключилось с родственником, я попробовала перезвонить, но абонент оказался недоступен.

Поймав такси, я помчалась по указанному адресу. Проехав через центр, таксист свернул в промзону, попетлял по задворкам и остановился перед перегороженной шлагбаумом аркой в глухой стене, и я подумала, что водитель ошибся – не мог же профессор забраться в такие дебри?

– Простите, это и есть Скаковая, дом сорок девять? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Спрашиваешь! Адрес хорошо известный. Один из самых знаменитых подпольных катранов в Москве, – авторитетно кивнул водитель «Яндекс Такси». – Вход в заведение, как сама понимаешь, со двора.

И удивился:

– А разве ты ехала не в подпольное казино?

– Все верно, сюда и ехала, – пробурчала я, копаясь в сумочке в поисках денег.

Нашла, расплатилась и вышла из машины. Таксист уехал, и я сразу же увидела доктора Карлинского.

Борис Георгиевич стоял у арки, подперев спиной оштукатуренную стену. Пиджака на нем не оказалось, и весь вид говорил о благодушии и внутренней расслабленности. Дядя неспешно курил и смотрел на меня сквозь прищуренные ресницы. Когда он, затягиваясь, подносил ко рту сигарету, виднелись сбитые в кровь костяшки пальцев. Здесь же, рядом с ним, стена была измазана кровью, словно он молотил ее кулаком.

Приблизившись, я спросила:

– Борис Георгиевич, что-то случилось?

Дядя дыхнул на меня табачным дымом и осведомился:

– Родная, сколько у тебя наличных?

– После того как расплатилась с таксистом, осталось рублей сто мелочью, остальное на карте.

– Понятно, – неопределенно протянул он.

Огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли кого поблизости, и вдруг толкнул меня в плечо так, что я полетела на асфальт. Удар был сильный, и, главное, совершенно неожиданный. Не в силах сдержать хлынувшие из глаз слезы, я с трудом встала на четвереньки, подтянула к себе за ремешок свалившуюся с плеча дамскую сумку и медленно начала подниматься, стараясь не опираться на содранные в кровь ладони.

Сквозь слезы я злобно говорила:

– Вы что, Борис Георгиевич? Обалдели? Что на вас вдруг нашло?

– Перестань ныть, – сухо оборвал меня дядюшка. Даже не пытаясь помочь, он стоял и смотрел, как я поднимаюсь, и, когда я почти уже встала, вдруг подхватил меня на руки и понес через арку. – Значит, так, Софья. Слушай меня внимательно. Молчи и кивай. И соглашайся со всем, что я говорю. Поняла?

Он глянул на меня так, что я испуганно кивнула.

– Молодец, – одобрил он.

Карлинский пронес меня через проходную, миновал заставленный автопогрузчиками двор и приблизился к одноэтажному зданию, напоминающему старинную контору заводоуправления. Подошел к низкому подъезду, толкнул плечом покосившуюся дверь, и тогда только выяснилось, что «контора» находится под видеонаблюдением.

– Кто с вами, доктор? – спросил голос из незамеченного мною ранее переговорного устройства.

– Жена пациента. На моих глазах под машину бросилась, нужно оказать первую помощь, – скороговоркой проговорил Карлинский, открывая запищавшую дверь и занося меня в похожее на предбанник помещение.


– Проходите в «комнату отдыха», – распорядился голос и затих.

Перед нами имелись три двери, и Карлинский устремился в ту, что посредине. Поднявшись по ступеням, он толкнул дверь плечом и вошел в просторное помещение, погруженное в полумрак. Работал кондиционер, негромко играл блюз, и на широких удобных диванах расположились стайки мужчин и женщин, потягивающих напитки. Кто-то пил кофе, кто-то вкушал через трубочку сок из высокого стакана, но в основном предпочитали спиртное.

Дядя пронес меня к ближайшему дивану, и, сдвинув сидевших на нем дам, бережно уложил на кожаное сиденье. Одна моя нога оказалась на чьем-то атласном платье, вторая уперлась в чужое упругое бедро.

– Доктор, что вы себе позволяете? – вспыхнула обладательница крутого бедра.

– Борис Георгиевич, держите себя в руках! – подхватила мадам в испачканном платье.

– Да что с вами такое! – сердито выдохнул Карлинский, изподлобья оглядывая красоток. – Девушку ударило машиной, ей необходима медицинская помощь.

– Что значит – ударило? – насторожилась бедрастая, переглядываясь с потным громилой, прохаживающимся рядом с диваном. – Прямо само взяло – и ударило?

– Наташа, бросьте говорить чушь. – Дядюшка строго взглянул на собеседницу. – Конечно же не само. Как только бедняжка узнала о случившимся, сразу же бросилась под машину. Наехавший на нее водитель испугался и скрылся с места аварии. В принципе я понимаю шофера и не берусь осуждать. Парень ни в чем не виноват, а в полиции пришлось бы объяснять, что он не верблюд. Но и Софью Михайловну винить тоже не в чем.

– А что она узнала? – заинтересованно послышалось со всех сторон.

– Она узнала крайне неприятные вещи, – сухо ответствовал Карлинский.

И снова замолчал, интригуя.

– Борис Георгиевич! Ну что вы молчите? Рассказывайте уже! – потребовала дама в атласном платье.

Карлинский пару секунд выдержал паузу и хмуро сообщил:

– Софья Михайловна – жена моего пациента. Пациент совершенно асоциальный, ничего святого. Детей собственных третирует, соседям житья не дает. Софья Михайловна выдернула меня звонком на мобильник из соседнего зала, где я душевно играл в блек-джек. Я пытался донести до нее, что я занят, но Софья Михайловна сообщила, что она уже подъехала на Скаковую, ибо вся Москва в курсе, как я чаще всего провожу вечера. Верный врачебному долгу, я прервал игру, ибо Софья Михайловна пыталась меня шантажировать самоубийством. Сказала, что муж отобрал у нее деньги, собранные родительским комитетом на подарок учителю по случаю первого сентября. Софья Михайловна хотела, чтобы я уговорил мерзавца деньги вернуть. Я вышел из клуба и позвонил пациенту, и тот мне поведал, что деньги родительского комитета он прокутил. Как только Софья Михайловна узнала, что денег нет, сразу и бросилась под машину. Так-то, господа.

– Много денег было?

– Сто двадцать тысяч.

– Бог ты мой! Есть о чем говорить, – фыркнула бедрастая Наталья, выразительно глядя на потного громилу.

Тот, кряхтя, вынул бумажник из кармана брюк и отделил от толстой пачки небольшую стопку пятитысячных купюр.

Дядя проворно перехватил протянутые мне деньги, проговорив:

– Софья Михайловна не в себе, у меня сохраннее будут.

И, пересчитав, добавил:

– В соседнем зале пиджак оставил, пойду, заберу.

После чего покинул «комнату отдыха».

Я приняла вертикальное положение, сев на диване, огляделась по сторонам и поняла, что больше всего на свете хотела бы провалиться сквозь землю. Все, без исключения, взгляды были устремлены на меня.

– Господи, да неужели из-за денег можно вот так вот – шагнуть под машину? – не сводя с меня осуждающего взора, протянула немолодая дама в белом, в пол, платье.

– Да уж, полная глупость, – подхватил рыжеволосый молодой человек в умопомрачительной рубашке поло.

– Я за день полмиллиона могу в покер спустить, что же теперь, с жизнью прощаться, – усмехнулся тепло одетый старичок на соседнем диване. И наставительно произнес: – Вы уж, голубушка, больше так не поступайте.

– А что вы, Софья Михайловна, от своего психического не уйдете? – осведомилась Наталья. – Так сильно любите?

– Правильно делает, что не уходит. У детей должен быть отец, – строго заметила дама в белом.

– Вот этого не надо! – повысила голос крутобедрая Наталья, по-босяцки растягивая слова и мигом утрачивая напускной лоск. Я сразу представила себе дымящую заводскими трубами рабочую окраину, на которой взрастили эту дикую розу. – Лучше вообще без отца, чем с отцом-придурком. У меня отец был такой урод, каких поискать. Мамка всю свою жизнь с алкашом мучилась, а я выросла и решила вопрос одним махом – упекла папашку в дурдом.

– Наточка, ты не права, – неожиданно высоким голосом поправил громила, вытирая платком бесконечно потеющий лоб. – Не в дурдом, а в загородный пансионат с замечательным уходом.

– Была я, Кирюша, в этом пансионате, насмотрелась и на бегающих по лесу сумасшедших стариков в одних подштанниках, и на замечательный уход, – отмахнулась Наталья.

И, обращаясь ко мне, по-простому уточнила:

– Твой-то пьет? Или наркоман?

– Да вроде ни то ни другое.

– Значит, шизофреник, – удовлетворенно проговорила Наталья. – Ты не жалей его, подруга. Сдавай в психушку. Я Карлинского давно знаю, Георгиевич – человек хороший. Денег ему дай – только не жмотись, – и до конца жизни твоего урода из дурки не выпустит.

– Вы ошибаетесь, уважаемая Наталья Николаевна, – проговорил незаметно вернувшийся дядя, на ходу натягивая льняной пиджак. – У нас в стране такие вещи не проходят. Положить в стационар можно только с согласия больного. Или тогда, когда пациент представляет опасность для себя или для окружающих. А это случается далеко не так часто, как принято считать. Пойдемте, Софья Михайловна, я провожу вас.