Мои 99 процентов

– Все, прекращай давай.

– Что прекращать?

– То, что сказал Джейми. Пытаться строить мне глазки с целью чего-то от меня добиться. – В его голосе звучит отвращение. – Знаешь, тебе надо было продолжать дело Лоретты.

Если у меня время от времени получается загипнотизировать его, то Джейми способен заставить его пройти по горячим углям. Этот дом – легкая добыча в руках моей тиранической генетической копии и человека, который всегда добросовестно следовал указаниям сверху и ни разу за всю свою карьеру не позволил себе ни единого шага в сторону.

– А ты прекращай разводить тайны мадридского двора. Я намерена участвовать в ремонте.

И как только я произношу эти слова вслух, внутри меня что-то щелкает.

Мне следовало бы отбрить так Джейми. Трусливое чувство вины разом исчезает, точно выдавленный прыщ. Я прослежу, чтобы воля Лоретты относительно дальнейшей судьбы дома была исполнена, и защищу его от тех, кто не в состоянии оценить магию, которая живет в Maison de Destin.

– У меня такое чувство, что если у меня и есть шанс вернуть себе расположение Джейми, то исключительно через кровь, пот и слезы. Я твердо намерена реабилитироваться в его глазах.

– Лично от тебя проливать кровь, пот и слезы никто не требует, – произносит Том задумчиво. – Единственное, что от тебя нужно, – это твое присутствие при моих разговорах с Джейми, чтобы мы могли быстро принять все необходимые решения. Ты не можешь временно пожить у Трули?

– Ну уж нет. Я работаю и буду жить тут в палатке, как ты. Я теперь член твоей бригады.

Мои слова вызывают у него улыбку, но она быстро гаснет.

– Прости, но нет.

– Но почему? Разве тебе не нужны бесплатные рабочие руки?

– В твоем присутствии я не могу сосредоточиться, – абсолютно честно отвечает он, и в животе у меня екает. – Но это твой дом, так что я не могу тебе запретить. Можешь помогать в каких-нибудь легких работах. Например, красить новый забор.

– Нет уж. Девчачью работу я делать не буду. Мне, пожалуйста, что-нибудь с инструментами.

– Чтобы не вздумала таскать ничего тяжелого, никаких грязных работ, никаких лестниц, никаких электрических… – Том останавливает себя.

Судя по всему, он уверен, что я первым же делом засуну пальцы в розетку. Он озабоченно хмурится:

– Моя страховка этого не покроет. Для меня это будет только лишняя головная боль.

Мой рот непроизвольно раскрывается, в груди, точно трещина в тектонической плите, разверзается бездна. В ушах звенит. Я – головная боль.

– Я не то хотел сказать. – Том явно в ужасе. – Дарси, я неправильно выразился.

– Да ничего страшного. Это же правда. Творите с домом что хотите. Можно подумать, мне есть до этого какое-то дело. Все равно его продадут какому-нибудь богатенькому клону Джейми. Так что какая разница?

Удивительно, что я вообще еще в состоянии говорить. С трудом поднимаюсь на ноги и едва не переворачиваю кофейный столик.

– Тебе есть дело, – возражает он, устремляясь за мной.

Я торопливо скрываюсь в ванной и запираю дверь на защелку.

– И еще какое дело, – доносится из-за двери. – Я не намерен делать с домом ничего, что тебя расстроит.

– Мне нет никакого дела. К тому моменту, когда ты будешь открывать банку с краской, я буду уже примерно в десяти миллионах миль отсюда. Делай, что скажет Джейми, и никакой головной боли.

Пора собрать все эти чувства в кучку, точно разлетевшиеся в разные стороны листки бумаги. Сложить их в стопочку. И отправить в шредер.

– Прости меня, пожалуйста.

Пора смываться, пока я не сотворила что-нибудь непоправимое.

– Пожалуйста, открой дверь, – просит Том и снова стучит. Неужели у него совсем нет никакого чувства самосохранения? – Я совершенно не то имел в виду. Разумеется, никакая ты не головная боль.

– Ты никогда не врешь.

– Еще как вру. Каждый день.

Я смотрю на себя в старое мутное зеркало. Господи, ну и вид! Под глазами лиловые круги. На щеках пылают безобразные красные пятна. Я внимательнейшим образом разглядывала Меган на каждой рождественской вечеринке, на которую приезжала к родителям. Говорю вам, у нее на коже даже пор нет.

– Уходи, – прошу я, потому что знаю, что он все еще за дверью.

Но сюда ему не войти. Я стягиваю с себя одежду и смотрю на свое нескладное тело с чересчур большими суставами и жирком на животе. Пирсинг в соске выглядит так, будто это часть карнавального костюма.

– Я могу снять дверь с петель, – произносит Том дружелюбным голосом.

И я вспоминаю, как прошлой ночью лежала на полу под этой самой дверью, точно побитая собака.

– Валяй, если не боишься получить психотравму на всю жизнь. Я стою в душе.


– Не забивайся обратно в свою раковину. Нет ничего страшного в том, что тебя волнует судьба дома. И я хочу услышать, как ты представляешь себе его окончательный вид. Дарси, – произносит он из-за двери совершенно другим голосом, – пожалуйста, оденься, чтобы я мог обнять тебя и попросить у тебя прощения.

– Ты же слышал, что тебе сказал твой начальник. Ремонт в современном стиле.

Отражаясь от кафельных стен, мой голос звучит еще безжалостнее. Я дергаю вентиль душа, и он принимается плеваться и шипеть. Потом я стою под струями воды и плачу, а вода смывает мои слезы. Идеальное преступление.

Я стою точно на том же месте, где только вчера стоял обнаженным Том Валеска.

Я не намерена больше думать о подобных вещах.





Глава 7




После обеда приезжает электрик, входит в дом и щелкает выключателем у входной двери. Раздается треск, свет гаснет и включается вновь. Чертыхнувшись, электрик отдергивает руку. Дом сегодня явно не в настроении. Ему хочется кого-нибудь обидеть.

На кружке красуется надпись «СВОЛОЧЬ № 1». Из нее выйдет отличный подарок ко дню рождения Джейми. Если мы с ним к тому времени помиримся.

Я щелкаю затвором камеры, слегка поворачиваю кружку на белом поворотном столике, делаю еще один кадр, потом принимаюсь за круговую съемку для создания объемного вращающегося изображения. После этого сливаю фотографии на компьютер и присваиваю им серийные номера. Делаю пометку в своем чек-листе. Если я перепутаю, где какая кружка, то сойду с ума. Это медленная, нудная, скрупулезная работа.

Если я буду думать о том, что в двадцать лет выиграла Росбурговскую премию в жанре фотопортрета, у меня дрогнет рука, и тогда вся фотосессия насмарку. Ну вот зачем Том напомнил мне об этом? Я почти оставила это воспоминание под кроватью у Джейми, вместе с напечатанной на холсте фотографией.

– «Сволочь номер один». Может, взять ее себе? – задумчиво говорю я Патти, которая крепко спит на диванной подушке. – Это же прямо про меня.

Я беру кружку в руки и украдкой бросаю в окно взгляд на Тома: он, весь такой ладный в своей ловко сидящей одежде, с деловым видом обсуждает что-то с расхлябанного вида рабочим, указывая на крышу, и тот согласно кивает.

До чего же быстро я потеряла голову. Если бы у меня был мой телефон, я бы посмотрела на фотографию помолвочного кольца Меган, чтобы прийти в чувство. Я закрываю глаза и воскрешаю его в памяти: огранка кушон, льдистая россыпь искр. Кажется, стоит Меган только нажать потайную кнопку сбоку – и выскочит белый световой меч.

Я бы себе такое не хотела. Я бы хотела что-то в стиле кольца Лоретты: черный сапфир. Нет, не так: я хотела бы кольцо Лоретты, точка. То, что она в своем завещании оставила его Джейми, для меня совершенно необъяснимо. Она знала, что я люблю это кольцо. Она неоднократно давала мне поносить его на несколько недель со словами: «О, красота какая, до чего же тебе идет». Может, таким образом Лоретта решила за что-то меня наказать?

Едва выйдя от адвоката, я прямо на парковке перед офисом предложила Джейми выкупить у него кольцо. Это было тактической ошибкой. Его серые глаза немедленно посинели.

– Нет! – отрезал он с садистским удовольствием.

Теперь, когда он знает, как отчаянно я хочу его заполучить, это кольцо стоит дороже, чем «Мона Лиза». На мое счастье, ненормальных, готовых выйти замуж за Джейми, на горизонте пока не наблюдается.

Когда я решаю, что пора повзрослеть и перестать валять дурака, солнце уже садится. Я обнаруживаю Тома в одиночестве на заднем дворе. Он что-то пишет в блокноте, высунув кончик языка.

– О, да ты просто воплощенное усердие.

– Вне всякого сомнения.

Он телефоном фотографирует ступеньки заднего крыльца. Я никогда прежде не обращала на них внимания, но они выглядят живописно рустикальными. С топотом поднимаюсь на крыльцо, и доски пружинят под моими ногами.

– Прости меня, пожалуйста, – начинает он свою, наверное, заранее отрепетированную речь.

– Все в порядке, – взмахом руки прерываю его я, беру у него телефон и смотрю на последний снимок. – С этим кадром ты вполне мог бы победить на каком-нибудь фотоконкурсе. Это совершенно невыносимо! Обратить внимание на эти ступеньки должна была бы я. Интересно, на свете вообще есть что-то, чего ты не умел бы делать?

И я не шучу.

– Масса вещей. Почему бы тебе не взять камеру и не снять их? Или, может, ты могла бы снова фотографировать людей?

Кажется, он никогда не был так близок к тому, чтобы попросить меня быть фотографом у него на свадьбе. Он мнется, и я понимаю, что сейчас услышу. Просьбу, в которой не смогу отказать.

– Если тебе так уж приспичило поснимать меня…

Я с трудом удерживаюсь от желания завопить: «Нет, нет, и не проси даже!» – и не даю ему договорить.

– Я и так по уши завалена заказами и никогда в жизни больше не буду снимать людей. Кружки не жалуются. У них не бывает нервных срывов и потекшей туши. И они не оставляют отзывов в Интернете.

– Неужели кто-то оставил отзыв?

Ему никогда не пришло бы в голову погуглить мое имя.

– Разгромный, – коротко отвечаю я.

Судя по всему, я вполне заслуживаю иметь вместо таблички на входной двери лишь дыры от шурупов.

Вела себя непрофессионально. Опоздала. Явилась то ли с похмелья, то ли вообще пьяная. Думала явно о посторонних вещах. Выглядела непрезентабельно. Хамила гостям. Фотографии не в фокусе. Кадрирование никуда не годится. Лишила меня воспоминаний о самом лучшем дне моей жизни. Я намерена связаться со своим адвокатом.