Непобедимое солнце. Книга 2

В самом Варадеро бояться было нечего. Но стоило ли брать с собой маски, выдвигаясь за шлагбаум?

Куба казалась безопасным местом. Вернее, она могла быть самым опасным местом в мире — но угрозы, понятные только местным, были развернуты в ее космосе таким образом, что совсем не цепляли безобидную туристку. Даже если она несет в своем рюкзачке пару странных масок с сопроводительным турецким документом…

Так, девушка, зачем вы взяли сопроводительный документ? Да он просто лежал в коробке. А коробку зачем взяли? Я пугливая, собиралась надеть маску, если кто-то пристанет. Чтобы он испугался и убежал… И вообще я думала, у вас тут вечный карнавал счастья и хотела соответствовать. Короче, Путин опять не приедет выручать, и Эрдоган с ним в самом деле.

В общем, маски я взяла.

Почему-то мне вспомнилась сказка «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Наверно, дело было в том, что я в очередной раз собралась идти не знаю куда. Я даже заглянула в текст, засэйвленный на телефоне.

«Сват Наум», между прочим, похоже на «Наоми». А мужичок с ноготок борода с локоток теперь глядел на меня с каждого второго столба, и я все время замечала, что звездочка на его берете повернута рогами вверх. Ворона знала, да.

Путешествие на тот свет. Уже было. Ловля говорящего кота с помощью трех железных колпаков… Если понимать это метафорически, на роль кота подходили и покойный Фрэнк, и Лева, и даже отчасти профессор Гекчен.

А вот «сват Наум»…

Если верить предсказанию, герою вместе с ним/ней предстояло обмануть купцов на корабле и овладеть магическим оружием. Curiouser and curiouser, как говорила Алиса[19]. Вот интересно, это действительно сказка постепенно сбывается? Или это вопрос интерпретаций и веры, и точно так же «сбывалась» бы любая другая? И Наоми сейчас казалась бы мне, например, Василисой Премудрой?

Я думала об этом всю дорогу и так ушла в свои мысли, что даже не заметила шлагбаум. Но другого маршрута не было все равно.

Наоми стояла на дороге у бара, где веселилась компания туристов. Я вспомнила, что сюда ходят девушки из ближайшего поселка и туристы из Варадеро: здесь начиналась зона условно-свободной любви, уже не курируемая небольшими братьями, наряженными под банковских клерков.

Наоми была в том же платье, только вместо узла ее волосы были собраны в хвост, а лицо закрывали большие темные очки, похожие на севшую ей на нос капиталистическую бабочку. Увидев меня, она повернулась и пошла по обочине в сторону поселка.

Когда я проходила мимо бара, меня весело окликнуло сразу несколько мужских голосов, из чего я сделала вывод, что вполне котируюсь на местном рынке счастья. Это ободряло, конечно, но я даже не посмотрела в сторону гогочущих членомразей. Женское сердце неблагодарно.

Наоми шла быстро и не оборачивалась. На краю поселка она сняла очки и спрятала их в сумку. Это было разумно — уже темнело, и в очках она выглядела странно.

Теперь она не спешила. Пару раз повернув, она вышла в безлюдный переулок, где стояло несколько огороженных заборами домов. Остановившись возле одной из калиток, она постучала.

Происходящее опять стало напоминать шпионский фильм. Я на всякий случай замерла метрах в двадцати, притворившись, что рассматриваю землю под ногами, и тогда Наоми повернулась ко мне, засмеялась и поманила меня пальцем.

— Можно не бояться, — сказала она. — Он нас запрет, а сам уйдет до утра. Как ты на это смотришь?

Я увидела пожилого кубинца, стоящего у калитки.

— А зачем запирать?

— Ну, чтобы ему было спокойней. Это же его дом. Можно будет выходить во двор.

Я хотела сказать, что не люблю сидеть взаперти, и вообще мне непонятна такая логика — но, посмотрев на нее, вздохнула и кивнула.

Через час мы лежали в темной тишине, вдыхая древние запахи — муки, древесной стружки, кожи. В половине окон, кажется, не было стекол — их заменяло что-то вроде фанерных жалюзи, за которыми стрекотали насекомые.

Их гудение было единственным звуком, нарушавшим тишину. Вернее, оно даже не нарушало ее, а сливалось с нею. Я не слышала ни машин, ни голосов, ни музыки — совсем ничего. Тишина казалась такой глубокой, уютной и мягкой, что было непонятно, зачем вообще нужны какие-то звуковые волны.

«А что такое тишина? — думала я. — Это не самостоятельная вещь. Просто отсутствие звука. Никакой отдельной «тишины» нет. Волчара Винс правильно говорил, что наши слова указывают только на наши собственные выдумки. С другой стороны, тишина — это то, с чего начинается любой звук и чем он кончается. Откуда он происходит и куда возвращается. Если бы у звуков был бог, им была бы тишина… Тишина, темнота, покой. Они есть? Или их нет? Наверно, для них «быть» или «не быть» — одно и то же. Им ничего не нужно, даже свидетель… Или нужен? Без свидетеля, наверно, нельзя. Кому тогда будет тихо, темно и спокойно? А ведь правда, когда тихо и темно и мысли уже не шевелятся — для кого тогда тихо?»

Наоми положила ладонь мне на плечо.

— Скажи, — прошептала она, — ты презираешь женщин, которые делают это с мужчинами за деньги?

— Нет, — сказала я. — Я презираю женщин, которые делают это с мужчинами бесплатно.

Мы поцеловались. Целовать ее было как есть прохладный, свежайший и сладчайший арбуз в жаркий день. Наоми включила телевизор. Я даже не заметила, что этот прибор стоит возле кровати.

Шел какой-то кубинский фильм. Обняв ее, я некоторое время наблюдала за экраном в ложбинке между ее плечом и шеей.

Испанский был непонятен, но тема проступала ясно: единство спецслужб и народа в борьбе против коварно затаившегося врага. Старый седенький барабанщик из джаз-банда, портовый рабочий в лохматой рванине, усатый многодетный шофер, развозящий молоко — все понимали, знали, помнили и зорко переглядывались, еле заметным кивком сообщая друг другу и зрителю, что враг узнан и его наивная попытка обдурить бдительного и понимающего свой национальный интерес гражданина в очередной раз провалилась.

Такие фильмы, впрочем, сейчас снимают и в Голливуде.

— О чем ты думаешь? — спросила Наоми.

— О музыке, — сказала я.

— Какой?

— Я все время слышу какую-то мелодию. Песню. Очень знакомую, но не могу понять откуда.

— А где ты ее слышишь?


Я пожала плечами.

— Иногда доносится. То ли из соседнего окна, то ли с другой стороны улицы. Непонятно. Я думала, это из какого-то сериала…

— А можешь напеть?

Я попробовала, и получилось так плохо, что Наоми засмеялась.

— Другие ее слышат? — спросила она.

— Хороший вопрос, — ответила я. — Не знаю. Рядом никого не было, чтобы спросить.

— Наверно, — сказала Наоми, — это Главная Песня.

Она выговорила эти слова так, словно их следовало писать с большой буквы.

— Что это такое?

— Есть такая сказка, — сказала Наоми. — Мне ее рассказала мама. А ей — муж, который был поэтом.

— Твой папа?

— Нет. Ее муж. Может быть, он выдумал эту сказку сам. Больше я нигде не слышала.

— О чем она?

— О том, что все вокруг — это песня. Ты, я, небо, море, земля. Все вообще, весь мир. И мы тоже часть песни. Редко-редко нам разрешают про это вспомнить. Но потом мы забываем опять.

— Почему?

— Чтобы песня могла звучать дальше.

— А кто ее поет?

Наоми улыбнулась.

— Бог. И слушает тоже он. Как одинокий путник, который идет по дороге и что-то мурлычет, чтобы было веселее. Только в случае с богом это реально одинокий путник. Просто совсем.

— Почему?

— Потому что он не может создать другого бога. Он один настоящий, и он уже есть. Сколько ни гуляй по придуманным дорогам, никого другого не встретишь. И поэтому он напевает эту песенку.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы забыться и увидеть вокруг мир, где есть кто-то еще. На самом деле это просто песенка, которую он поет. Но поскольку ее поет бог, она волшебная и слышит сама себя. Вернее, думает, что слышит сама себя, а бог вообще ни при чем и его даже нету. А есть только эта песня и все то, о чем она. Вот такие песни нравятся богу.

— Красиво, — сказала я. — А где сейчас муж твоей мамы?

— Он с двумя друзьями уплыл во Флориду. На лодке. И утонул по дороге. Он был из этих, гусанос[20].

— Извини, — сказала я.

Наоми засмеялась.

— Да мне-то что. Вот мама горевала, да.

— А мы тоже слышим эту песню? — спросила я.

— Для нас это не песня. Это мы сами. Но если тебе повезет, ты можешь услышать ее именно как песню. И тогда ты вспомнишь, что ничего, кроме счастья, в жизни нет.

— Серьезно? А почему в жизни нет ничего кроме счастья?

— Потому что жизнь кажется страшной и безвыходной, но на самом деле все проходит. Все проходит, все исчезает, ничто не может удержать нас в плену. Ни горе, ни радость. Даже мы сами на это не способны. Мы не можем стать для себя тюрьмой, хотя стараемся изо всех сил. Это свобода. Это счастье.

Интересно, подумала я, что ответила бы Кендра?

— Да, — сказала я. — Мы не можем стать для себя тюрьмой. Зато у вас на Кубе я видела пару ребят, которые вполне могут. В смысле, стать тюрьмой. Да и у нас в России таких хватает.

Наоми засмеялась опять. Мне нравилось, как она смеется.

— Хорошую историю придумал твой папа, — сказала я. — То есть, сорри, муж твоей мамы. А у нас верят… Ну, я не особо разбираюсь в нашем культе, но смысл, по-моему, в том, что бог нас создал, чтобы мы его славили. Пели ему всякие осанны и эти… литургии.

— Зачем богу надо, чтобы про него пели? Мы сами его песня.

— Священники говорят, ему хочется, чтобы мы его любили. И не шли против его воли.