Неразрезанные страницы

– Столетов мне сказал, что Береговой в тюрьме.

– Тю! Защищал девушку от злодеев?

– Убил Сергея Балашова. Ну, то есть неизвестно, убил или нет, но в его багажнике нашли труп.

– Какого Балашова? – спросила писательница Поливанова странным голосом.

– Того самого, Маня. Из телевизора.

– Что ты несешь?! Этого не может быть. Этого просто не может быть!

Растерянным движением Поливанова взялась за голову, взлохматила и без того расстроенную прическу, сняла и надела очки.

– Я должна позвонить. Где мой телефон? Я должна позвонить.

Она вышла и через секунду вернулась – без телефона.

– Я должна позвонить.

– Вон телефон, Манечка. В буфете. На средней полке, где чашки, видишь?.. – И тут только Митрофанова догадалась! – Ты его знала, да?..

Этот вопрос можно было не задавать.

Писательница Поливанова – псевдоним Марина Покровская – была любимой гостьей всех телевизионных и радиошоу без исключения. Она легко говорила на любые темы, смешно шутила, никогда не капризничала, дружила с ведущими и редакторами, отлично понимая их тяжкую долю. Очень трудно зазвать «звезду» на какую-нибудь сомнительную или щекотливую тему, вроде пластических операций или поздних родов. Никто не хочет признаваться в излишней любви к пластической хирургии, зато всем хочется, чтобы их роды были исключительно ранними – «Вы знаете, я родила очень рано, совсем девчонкой! – Да, мы знаем, вам к тому моменту исполнилось всего сорок два!». На политические темы вообще никого не заманить – опасно. Скажешь сегодня что-нибудь эдакое, заковыристое, интересненькое, бравое, а назавтра окажется, что заковыристое и бравое никак не укладывается в генеральную линию, и что тогда делать?.. Марина Покровская умела выходить из любых положений и соглашалась рассуждать на любые темы, и к выступлениям своим всегда старательно готовилась, и у нее получалось выступать!

Конечно, она знала Балашова, как же иначе?!

Неуверенным движением, как будто сомневаясь в том, что это нужно сделать, писательница Покровская достала из буфета свой телефон и нажала кнопку.

– Сережа? – спросила, когда ответили, и по лицу ее было совершенно понятно, что она не ошиблась, и точно знала, что ответил ей не Сережа, но до этой, последней, секунды надежда все-таки оставалась. – Это Марина Покровская, писательница. Извините, с кем я говорю?..

Она долго слушала, что ей вещала трубка, и, кажется, так и не дослушала.

– Говорят, погиб, – зачем-то объяснила она Кате. И усмехнулась: – При невыясненных обстоятельствах…

Митрофанова изо всех сил сочувствовала ей, так что у самой слезы на глаза навернулись.

– Мань, ты с ним дружила? Да?

– Маму к врачу устраивала. У него чудная мама. Еще он хотел собаку и советовался со мной. Я сказала, что самая лучшая собака – это ирландский волкодав, потому что похож на лешего, а не на собаку. Он хохотал ужасно. Я должна была к нему в программу пойти в четверг. У него там что-то про Восьмое марта, но говорить непонятно что, потому что вроде все сказано, а шутки про Клару Цеткин и Розу Люксембург всем надоели!..

Маня опять потерла лоб странным, беспомощным движением.

– В четверг программа, а его убили. Так. А при чем здесь Береговой?..

– Дэн Столетов сказал, что труп… что Сергея Балашова нашли у Берегового в багажнике. Вернее, не нашли, а он сам его привез в отделение милиции. То есть полиции.

– Береговой убил Балашова?!

Митрофанова пожала плечами:

– Получается так.

– Да ничего не получается! – заорала Маня Поливанова. – Этого просто не может быть, потому что быть не может! Они даже не знакомы!

– Откуда ты…

– Оттуда! Это бред, понимаешь?

– Но Берегового посадили.

– Куда его посадили? Матерь Божья, что ты говоришь, Митрофанова?!

– Что знаю, то и говорю! Мне так Столетов сказал! Берегового посадили за убийство Балашова! Столетов специально сегодня ко мне приехал, чтоб его спасать! Береговой никого не убивал, а на него сейчас повесят убийство!

– Так, – опять сказала Поливанова и вцепилась в свою многострадальную прическу. Глаза у нее горели лихорадочно. – Так. Это все никуда не годится. Бред и чепуха на постном масле. В этом нужно разбираться. Прямо сейчас.

– Кто будет разбираться, Маня?! – закричала Митрофанова. – Мы с тобой?

Гренадерским шагом писательница уже маршировала мимо, а тут приостановилась и прищурилась.

– Ты же за этим и пришла, – сказала она, внимательно глядя на Митрофанову. – Ты пришла, чтобы как-то спасти Берегового. Ты хоть себе-то не ври, Катька!..




Человек, поднявшийся из-за стола, раскинул руки, словно примериваясь обнять обеих, но обнял только Поливанову.

– Манюнечка! Овца драная! Как давно я тебя не видел и не… осязал!

Тут он так стиснул рослую и фигуристую Поливанову, что та взвизгнула, как горничная, которую в темной передней прижал бравый поручик. Маня зарделась. Человек, не отпуская, повертел ее и так и сяк, порассматривал очень близко, объявил:

– Подходяще! – и опять стиснул.

Екатерина Митрофанова – женщина современная, культурная, хорошо воспитанная и подкованная в вопросах феминизма, – стояла ни жива ни мертва.

– Это моя подруга Катя, – чуть задыхаясь и поправляя сбившиеся очки, представила Маня Поливанова, – а это полковник Никоненко Игорь Владимирович. Гений сыска и по совместительству участковый уполномоченный Анискин. Но ты не расслабляйся. Анискин он не всегда, а только когда ему охота или для дела нужно.

– Здравствуйте.

– Здравия желаю. Да вы проходите, не стесняйтесь!

Кабинет был крошечный, полутемный, горел только нелепый торшер и лампочка на столе, тени корчились в углах.

Писательница Поливанова прошла и села в облезлое дерматиновое кресло. Митрофанова настороженно осталась стоять.

– Как тебя теперь величать-то, Игорь Владимирович? В свете новых вяений? Господин полицейский? Или нет, нет, вот мне нравится: офицер! Чтоб уж совсем по-американски! Офицер, верните мои права! Или еще так: офицер, что вы делаете у меня под юбкой?!

Полковник зажег в кабинетике свет, сразу стал виден казенный неуют, хлам на подоконниках, засохший цветок в нелепой пластмассовой стойке и облезлый несгораемый шкаф – куда ж без него!..

– А я вот как думаю, – сказал он, плюхнулся на свое место и покрутился туда-сюда, – я так думаю, раз уж у нас новые веяния!.. А новые веяния – это хорошо забытые старые, да? Значит, называй меня просто – ваше высокоблагородие! И точка! А вы чего там стоите, как поповна на именинах у архиерея, подруга Катя? Вы не стесняйтесь, проходите, располагайтесь! У нас, может, особенной красоты и нету, но зато везде чисто, тетя Вера только сейчас протирала, а то, если брезгуете, можно газетку подстелить.

– Когда полковник Никоненко такие песни поет, – вступила Поливанова, – когда он такие песни поет, а смотрит на тебя, как будто рентгеном просвечивает, и если еще при этом про свою собаку Бурана речь заводит, это значит, он сейчас участковый уполномоченный Анискин, и в этот момент тебе полную оценку дает!

– Ой, да куда там оценки давать! – И полковник горестно подпер рукой щеку с пролезшей пиратской разбойничьей щетиной. Ладонь была широкой, пальцы длинными. – Нам бы хоть текучку разгрести, а то ведь замучила, текучка-то! Молодое поколение на смену идет, что мы ему оставим?! Одну бумажную волокиту, да еще не разобранную, как тому следует быть! Не похвалит нас молодое поколение-то, ох не похвалит! А в свете новых течений и преобразований нашей повседневной жизни всех за штат вывели, а куда потом введут – это еще большой вопрос! И представляет он собой, я бы сказал, умозрительный интерес, потому как я твердо решил, что на пенсию пора! Поздно нам с Бураном туда-сюда метаться! Куда нас с Бураном вводить, когда мы с ним уже в ветераны вышли, и дело наше деревенское – грядки да удочки!..

Тут полковник Никоненко вдруг перестал болтать, поднялся, очень высокий, почти как Владимир Береговой, рывком выдернул из-за спины стул и поставил перед Митрофановой.

У него были очень внимательные и очень темные глаза.

Пожалуй, если б не Поливанова, веселившаяся рядом, Катя бы его испугалась.

– Это я про того Бурана толкую, – продолжал необыкновенный полковник, вернувшись на свое место и опять по-бабьи подпершись ладонью, – который старого Бурана родный сын. Старый-то Буран уж давно издох, но пожил, надо сказать, знатно! Четырнадцать годков с половиной прожил старый-то Буран и помер, когда соседскую суку Альму… того… оприходовал. Прям на ней и помер!..

Поливанова хохотала в голос, а полковник был торжественен и немного печален.

– Вот нового Бурана, Альмы сынка, в честь отца и назвали! В честь отца и беспримерной жизни его и смерти, достойной каждого настоящего мужчины.

– Анискин, – объявила Поливанова, как бы призывая подругу разделить ее восторг, – я ж тебе говорю, Анискин!

– Так что сам я на пенсию, на пенсию выхожу! – И полковник длинно вздохнул. – Стар стал и немощен. Не гожусь в дело.

На вид ему было лет тридцать восемь.

– Половлю рыбку, летом в Астрахань с мужиками подамся, а к осени устроюсь вратарем куда-нибудь, авось возьмут. Мань, там, в издательстве вашем, вратари не нужны, не знаешь?..

– Почему вратарем? – не утерпела Митрофанова.

– А кем же еще?

– Вы… спортом занимаетесь?

– Он говорит, что будет охранником на воротах, – перевела Поливанова с удовольствием, – то есть вратарем!.. Ну что? Закончил свое сканирование?

– Да тебя чего сканировать, жаль моя!.. Сидела ты дома, как пить-дать, ахинею свою писала, когда подруга твоя на пороге нарисовалась…

– А вот и не писала я ахинею!

– Значит, в окно глядела, вся в печали! А в печали ты пребывала, потому что приложил тебя сегодня кто-то. Серьезно, между прочим, приложил!

Тут вдруг полковник заговорил совершенно иным тоном, как будто в раздолбанном вертящемся кресле на его месте появился новый человек, деловой, раздраженный и недовольный. Митрофанова уставилась на него – нет, на вид все тот же!..

– А я тебе сто раз говорил – найми охранника! Говорил? Или не говорил?

– Игорек…

– Не Игорек, а ваше высокоблагородие! Лезешь вечно незнамо куда, и тебя каждая собака в лицо знает!.. А ненормальных пруд пруди! Где тебя хоть приложили-то?

– В книжном магазине «Москва».