Никто не уйдет живым

Дверь в квартиру Драча Макгвайра была изукрашена, словно парадный вход в дом богачей из Западного Мидленда. Она щеголяла бронзовым дверным молотком и глазком, и блеском светлого дерева, намекая, что посетитель прибыл в непростое место, и, вероятнее всего, недооценил значительность людей внутри. Вид входа в квартиру домовладельца еще сильнее укрепил подозрение Стефани, что все ее предположения относительно здания и людей в нем могут быть совершенно неверны.

Еще страннее была маленькая камера видеонаблюдения, установленная высоко на стене над дверью. Не новая, а из тех старых, что выглядели, словно кинокамеры формата «Супер 8», приделанные к опоре.

Стефани постучалась, и прошла почти минута, прежде чем были отперты несколько замков и цепочка выехала из защелки. Дверь приоткрылась на пару дюймов. Показался один глаз, голубая радужка которого была так бледна, что вызывала мысли о морской живности, а с ним нос вроде лошадиного – не как у королевского скакуна, а скорее как у клячи, искривленный тяжким трудом и драками. Нимб кудрявых волос озарялся тусклым светом.

– Чего?

Стефани подняла взгляд к камере.

– Все нормально, я вас не грабить пришла.

Драч не улыбнулся.

– Што за проблема? Вечер на дворе. Говорил же – если чего сделать надо, сообщай до шести.

«С чего начать?» Стефани удержалась и не стала рекомендовать снос.

– О, нет, не в этом дело. Мне просто нужно с вами поговорить. Кое-что случилось. Мне, э… Мне надо съехать.

– А? В смысле? – Это был скорее агрессивный вызов, а не вопрос, и ее решимость пошатнулась, словно неожиданно оказалась на тонком льду. И так же быстро Стефани напряглась, раздраженная его тоном.

Дверь открылась на целый фут. Проем заполнило лицо Драча, а следом за ним одно голое плечо и рука. Рубашки на нем не было, только мягкие спортивные штаны, из-под которых виднелась резинка трусов «Кельвин Кляйн». Одежда выглядела новой; вчера это было не так.

Тело домовладельца было похоже на те, что она видела у наркоманов и женщин с расстройством приема пищи: тонкая кожа, натянутая на шишковатое лицо и жилистые конечности. Стариковская костлявость в нестаром теле. Она всегда гадала, работают люди над таким «видком» или он у них в генах. Казалось, они вступили в пожизненную вражду с телесным жиром, и в итоге внешность их бросалась в глаза, но не привлекала. Волосы, однако, недостатка в питании не испытывали: они были густыми и настолько ухоженными, что она заподозрила в них парик. Пышные кудри вокруг стареющего лица. Мужчина средних лет в одежде подростка.

– Я передумала. Насчет комнаты. Я пришла забрать залог.

Драч сощурился, и в одно мгновение она поняла, что разозлила его. Он быстро расслабил лицо, шмыгнул и переменил тактику. Он собирался убеждать, юлить и уклоняться – на такие выражения лиц Стефани за свою жизнь насмотрелась.

– Я щас не готов это обсуждать. Я к тебе завтра зайду…

Она оборвала этот словесный поток, пока он не разлился рекой:

– Я завтра работаю. Выхожу рано. Это много времени не отнимет.

Вчера, во время разговора, он ей сразу не понравился, но Стефани знала, что большинство хозяев в таких домах – поганцы; это подразумевалось по умолчанию. Дома для сдачи в аренду манят к себе жулье. Однако отчетливо было заметно, что он обожает звук собственного голоса, обожает делиться собственными мнениями и «мыслями», уходя при этом от ответа.

Стефани подозревала, что он еще и рисуется, поскольку она была молодой и привлекательной, а ему хотелось выглядеть умудренным жизнью. Она не планировала задерживаться надолго – максимум на несколько месяцев, пока не найдет работу в Лондоне, – и поэтому решила, что сможет его потерпеть. К тому же, он был некрупным и не источал похоть или враждебность. А еще здесь жили другие девушки, он так сказал, и этот факт ее ободрил. Но насколько внимательно она на самом деле оценивала Драча, если так жаждала отыскать другую комнату не больше чем за сорок фунтов в неделю? Спустя всего одну ночь под крышей дома № 82 по Эджхилл-роуд в нее обвиняюще вгрызалось понимание, что она подавила свои подозрения и инстинкты. В груди Стефани пылала изжога досады.

Направлял вчерашнюю беседу именно он, а она ему позволила. Оба они были неискренне веселы и источали позитивную энергию, потому что он был близок к деньгам, а ей так хотелось комнату. Совсем не редкий обмен шкурными интересами, за который она сейчас презирала себя.

Когда Стефани спрашивала о центральном отоплении, о душе, он, казалось, развеселился, чуть заметно усмехнулся и сказал:

– Все это, все это, – «это» произносилось как «енто», – установлено. Самолично сделал. Этому меня папаня научил. Как мастерить, типа.

Но сегодня вечером темперамент Драча претерпел изменения, и он пытался отогнать ее от своего порога.

– Я занят. Люблю отдохнуть вечером. Штоб никто не тревожил. Я, веришь, очень замкнутый. Сама-то не захотела бы, штоб я стучался к тебе, когда ты устроишься на вечер.

Она подозревала, что, прогоняя ее, он пытался еще и навязать видение себя. Она ненавидела это во взрослых мужчинах, которые знали, что не привлекают ее. И очень ему нравилось слово «вечер». Видимо, Драч думал, что оно придает ему авторитета, культурности, респектабельности. Жулик с претензиями.

Она заговорила медленно, но не смогла избавиться от напряженности в голосе:

– Прошу прощения. Но еще даже не девять. Я работала весь день. И мне нужно разрешить этот вопрос сейчас.

– Тебе нужно разрешить вопрос, – повторил он за ней саркастично, и она заметила проблеск редких зубов между полными губами, которые выглядели до нелепого чувственными среди всех костистых впадин его лица. – Сейчас не время и не место, штоб разрешать такого рода вопросы.

Он напускал на себя интеллектуальность и думал, что был умен. Из-за этого она еще тверже решила выбить и залог, и плату.

– Ну, то есть, на мне и рубашки нет, – добавил он, думая, что это смешно. Он показал еще большую часть своего торса и был им горд. Пусть и худое, тело его было мускулистым, и он хотел, чтобы она заметила его «кубики». – Но вот што я тебе скажу. Я скоро к тебе спущусь.

Ее переполнила злость, которая и на самом деле была такой горячей и красной, как о ней говорят.

– Это не займет много времени. Мы можем…

– Я не буду говорить полуголым на пороге, девочка. Мне это обдумать надо, типа. Ты была очень щаслива снять эту комнату. Прям ключ у меня из руки вырвала. А теперь пришла ко мне на порог требовать деньги, которые, будем друг с другом честны, уже и не твои.

– Я совершила ошибку. Все меняется. Мне нужно… – она замолчала, разозлившись на себя за то, что включила в разговор слово «нужно»; она уже утратила позиции.

В восторге от ее раздражения, Драч посмотрел на нее свысока и улыбнулся. Он издевался над ней. Никакая юбка не выбьет из него денег.


Стефани развернулась, чтобы спуститься по лестнице, но была настолько взвинчена, что на мгновение потеряла равновесие.

– Осторожно, а то никуда не переедешь, если ножку поломаешь.

– Так осветите эту халупу как следует! – слова вырвались у нее изо рта прежде, чем она успела их обдумать.

Улыбка Драча обратилась оскалом. Даже в темноте его лицо выглядело побледневшим.

– А ты дерзкая девочка.

– Это небезопасно, – ее голос утратил силу.

– Критикуешь и жалуешься, и такими словами кидаешься в доме моей мамочки. Ты и пяти минут тут не пробыла. Чего с тобой не так?

– Ничего. Все со мной нормально. Мне тут не нравится. Я ошиблась. Я передумала. Люди могут изменить свое решение.

– Хорошо, што ты не парень. – Его голос стал ласковым, и это было хуже, чем рявканье с брызгами слюны.

Стефани похолодела. Кажется, только тогда она осознала самое очевидное в этой ситуации: она пререкалась с упрямым агрессором, бессовестной полуголой рептилией на лестнице темного дома, в котором никто не хотел с ней знаться.

Он снова улыбнулся – оскал исчез, довольный тем, что его поняли, что он унизил и запугал ее.

– Как я и сказал, я сделаю исключение из правил и спущусь к тебе, когда буду готов.

Стефани отвернулась, чтобы спрятать слезы ярости и злости, застелившие ей глаза. Она спустилась в свою комнату.





Восемь




Она уже не плакала к тому времени, когда Драч постучался к ней в дверь, но знала, что глаза у нее все еще красные. Был уже одиннадцатый час. Он дал ей помариноваться. Никогда раньше она не пускала слезу, чтобы добиться сочувствия от мужчины, который не был ее парнем, и даже в отношениях не делала из этого привычки. Она плакала не ради манипуляции Драчом Макгвайром; расстройство ее было настоящим, но Стефани была не против, чтобы он узнал, как она огорчена, если это поможет ей вернуть залог и часть оплаты. От понимания этого ей сделалось только хуже, но какие у нее были аргументы кроме слез?

Стефани открыла дверь и отошла в сторону.

– Проходите.

Драч вошел из затхлой темноты коридора. Свет выключился за то время, что он ждал, пока она вытрет нос и успокоится.

Неявный и неприятный запах дома перебивался вонью его лосьона после бритья. Стефани молилась, чтобы Драч натерся им не ради нее.

– Ладненько. Надеюсь, настроеньице у тебя получше. Подумал, што дам тебе чуть остынуть. Не люблю, когда мне грубят в собственном доме.

– Простите, что я сорвалась… Я сейчас немного под напряжением.

– Никогда бы не догадался, милая.

Драч не спеша прошел внутрь; в тандем к тренировочным штанам он надел белую спортивную майку. Кроссовки на нем были только что из коробки. Лаймово-зеленые и, судя по виду, дорогие. Со шнурка свисал ценник, как будто он просто примерял их перед покупкой. Он оглядел комнату, довольный тем, что видит:

– Нормальное местечко. По такой цене лучшее не найдешь. Не знаю, чего ты жалуешься.

Ей придется врать.

– Дело не столько в комнате. Я нашла новую работу. В Ковентри. Только сегодня узнала…

– Чего будешь делать?

– Мне надо переехать туда в эти выходные…

– Што за работа-то?

– Колл-центр. Он…

– Не знаю, чего ты с этим заморачиваешься. Говно ведь. Говенная работка. Никаких денег на такой не заработаешь. Я сяду?

Он вытащил стул из-под стола и уставился на ее сумки, полностью собранные и готовые к эвакуации.

– Время не тратила, ага?

– Мне надо быть в Ковентри к вечеру понедельника.