Один день, одна ночь

И она ткнула в капитана пальцем.

– Да не меня! Того, за кем я... – он хотел сказать «погнался», но слово было уж очень глупое. – Который от меня рванул!

– Не заметила, – призналась Маня. – Я только видела, что вы через перила скакали, и еще подумала – зачем?..

– Значит, надо было!..

Поливанова сбоку на него посмотрела. По виску у капитана тек пот, прозрачная капля оставляла за собой влажный след, и волосы на шее все стали мокрые. Он то и дело облизывал губы, и вид у него был мрачный.

– У этой вашей Софьи Захаровны есть родственники?

Маня пожала плечами:

– Есть, конечно. По-моему, дочь или даже две. И внуки. Только она со всеми в ссоре. Ей кажется, что они мечтают отобрать у нее квартиру, а ее саму сдать в дом престарелых. Вот на прошлой неделе жаловалась Викусе, что они ее в конце концов в гроб загонят. Собираются отравить толченым стеклом или мышьяком, что ли. Про мышьяк все понятно, тогда как раз сериал про Пуаро показывали. – Поливанова помолчала и пояснила: – Викуся – это моя тетя.

– Которая приезжает раз в год по обещанию и за вами совсем не смотрит?

Сергею Мишакову очень хотелось сказать ей какую-нибудь гадость, только все никак не придумывалось. Что-то такое, чтобы ее задело. Вот хоть про тетю!..

Но Поливанова только засмеялась.

– Это вы от Софьи Захаровна сведения почерпнули? Она у нас такая!

– Какая?

– Ну-у, несчастная, одинокая, старая!.. Кругом враги у нее. Это, знаете, особый сорт людей! Они всегда находятся как будто в окружении в Брянских лесах, и поэтому им приходится быть начеку. Моя тетя совсем другая. Она легкомысленная, милая, ее все любят, вот Софье Захаровне и кажется...

Поливанова говорила и рылась в потрепанном портфеле, который пристроила на лавочку между собой и Мишаковым. Он поневоле косился на ее руки, производившие работы в недрах портфеля. Вот мелькнула черная записная книжка, потом чехольчик для очков, серебристая спинка компьютера, упаковка прокладок. Капитан отвернулся.

– Держите. – Она сунула ему в ладонь увесистую пузатую бутылочку, полную холодной воды.

Горло у капитана моментально ссохлось и слиплось окончательно, и он понял, что сейчас просто-напросто умрет от жажды.

Должно быть, пить поливановскую воду было поражением, признанием ее превосходства и вообще неправильно, но он схватил бутылочку, почти вырвал у нее из рук, отвинтил крышечку и, закинув голову, стал лить воду в свое изнемогающее горло.

Он вылил почти всю, перевел дыхание и громко икнул.

– Извините.

Она промолчала.

Мишаков допил воду и тщательно завинтил крышку на пустой бутылке.

– Мария Алексеевна, – выговорил он медленно, опасаясь снова икнуть, – вы мне рассказали правду?

– В каком смысле? – насторожилась Маня.

– В прямом. Вы рассказали мне все, как было?

Она пожала плечами. Плечи у нее оказались красивые, и грудь под легкой белой маечкой... выдающаяся. Капитан покосился, отвернулся и опять покосился.

– Нет, может, я что-то и пропустила или забыла! Но ничего серьезного, уверяю вас. Алекс бы вспомнил и поправил. У него особенность такая, он все запоминает, замечает, ничего не пропускает.

– Да? – спросил пришедший в раздражение капитан. – Мне так что-то не показалось.

– Тем не менее, – сказала она довольно холодно.

Наконец-то ему удалось ее задеть. Ну, конечно! Для нее кудрявый чучмек – царь и бог, она от него в восторге пребывает, и весь остальной мир должен пребывать тоже. Посмей только усомниться, на клочки порвет!..

Мишаков подкинул бутылку, поймал, посмотрел сквозь зеленое стекло на жестяное раскаленное солнце и спросил:

– А вот вам покойного Кулагина совсем не жалко?

– Совсем, – отрезала Поливанова. – Мне жалко его дочку. Жену, пожалуй, жалко, хотя она неприятная особа! Но я на самом деле думаю, что у них теперь все наладится.

– Это что значит – наладится?

– Заживут они себе тихо, мирно и прекрасно. Без ссор, без драк, без оскорблений. Вот чего я терпеть не могу, так это когда унижают людей. Особенно зависимых, понимаете?! Эта дуреха, его жена, во всем от него зависела. А он этим пользовался, сволочь. И еще гордился, что в любую минуту может ее в порошок стереть. Ребенка отобрать грозился!

– А мог?

– Что?


– Отобрать-то? Это сейчас модная тема! Все друг у друга детей таскают, особенно там, у вас.

– Это где же... у нас?..

– Да вот где писатели, артисты! Еще фигуристы всякие. Сначала женятся, потом разводятся, ну а потом начинают детей воровать. То муж их в своем замке спрячет, то жена в Лондон увезет, и все это по телевизору показывают! Дети плачут, прочие родственники дерутся. Красивая жизнь, одним словом.

Маня вдруг засмеялась. Почему-то он нравился ей, этот усталый, потный, сердитый парень, подкидывавший в ладони бутылку так, как будто это была соломинка.

Кроме полковника Никоненко, друга детства и вообще хорошего человека, Маня не знала никого из эмвэдэшно-розыскной среды, хотя в детективах частенько писала именно про таких, как Мишаков, как его там?.. Сергей, что ли? Или Андрей?

– Сергей, – обратилась она наугад и, кажется, попала, он хмуро на нее взглянул, – Толя Кулагин был человек... отвратительный. У него родители были замечательные, мои все с ними дружили, и мама с папой, и бабушка, и дед! А мальчик вышел... – она поискала слово, – подленький такой. Ничего хорошего в жизни не сделал! Никому не помогал, никого не любил. Женщин бросал, и всегда как-то оскорбительно, перед богатыми мужиками заискивал, будто плохой лакей, хотя сам вроде не из холопов. И знаете, я вам даже сочувствую.

– Это как?

– Да ведь теперь искать злодея придется, время тратить, силы! Бегать туда-сюда, как вы сейчас понеслись, а может, тот, кто его прикончил, вовсе не злодей, и его нужно медалью наградить!

Капитан уставился на нее во все глаза – вот это цинизм так цинизм!.. Укокошили, и шут с ним, потому что ей человек не нравился. Какой-то не такой он был по поливановским меркам.

– Вы ж писательница!

– Ну и что?

– Да вы все, писатели, вроде должны быть... как их... гуманисты. Это я правильное слово сказал?..

Тут уж Поливанова уставилась на него во все глаза. Посмотрела-посмотрела и фыркнула, но не обидно.

– Это вы правильно сказали, но при чем же здесь гуманизм? Толик был мерзавец, и точка. Грустить из-за того, что мерзавца убили, я не желаю. Опять точка.

– А равенство всех перед законом? Право на жизнь? На безопасность?.. Конституционные гарантии? Или это все должно быть только у правильных людей, а неправильные пусть их, – и Сергей Мишаков дернул подбородком в сторону распахнутой двери, – по подъездам валяются с проломленной башкой?..

– Ну, вы даете! – вдруг восхитилась Поливанова. Помолчала и поправила белоснежную майку на округлом плече. Капитан отвернулся и стал смотреть в сторону бульвара.

...Она ведь соврала насчет вчерашнего! Она курила с кем-то под липами, и соседка видела это! Вполне возможно, что Поливанова врет постоянно, ежеминутно. И сейчас врет, когда слушает его так внимательно, да еще как будто пытается что-то понять.

Гадость внутри булькнула жирным бульком, и по ней пошли круги.

– В общем, до свидания, – попрощался капитан. – Если вы мне понадобитесь...

– Знаю, знаю, – перебила писательница, – вы меня вызовете в отделение. Только вы лучше не вызывайте, а сами приезжайте. Поговорим.

И она вдруг покраснела.

Покраснела, страшно смутилась и полезла в свой портфель, хотя было совершенно ясно, что ей там, в портфеле, ровным счетом ничего не нужно, просто она стесняется.

Капитан смотрел изучающе, как герпетолог на редкое пресмыкающееся.

– У меня, между прочим, тоже все не слава богу, – пробормотала она, как бы оправдывая свое смущение. – Подруга пропала. Со вчерашнего дня не звонит, не пишет. А с ней так не бывает. Она у нас ефрейтор, у нее все по уставу!..

Маня поднялась и прямо посмотрела Мишакову в глаза.

– Вот за нее я беспокоюсь, – сказала она. – Очень.





Вчера




Это была на редкость грязная собака, просто чудовище какое-то. Кругом свалявшаяся шерсть, похожая на войлок, на замученной морде потеки то ли краски, то ли еще какой-то дряни. Она поджимала лапы, переминалась с одной на другую и иногда продолжительно и тяжко вздыхала, так что подведенные бока ходили ходуном.

– Может, припадочная, а?..

– Больная просто!

– Покормить бы.

– Нечего ее кормить, от нее потом не отвяжешься! Да еще заразы какой-нибудь наберешься! Я по НТВ видела этих собак! Они, во-первых, разносчики всех болезней, а во-вторых, сбиваются в стаи и могут насмерть загрызть!

– Да где ей грызть, она едва дышит! И как это она к нам забежала?..

– Как, как! Охранники недоглядели!