Одинокий пишущий человек

Очень часто диалог не имеет прямого отношения к действию в реальном времени. Диалог вовсе не обязан иллюстрировать действие, не обязан действие объяснять – ни в коем случае! Но он обязан это действие двигать.

Вспомните Чехова: герои на сцене ужинают, а в это время рушатся судьбы и разбиваются сердца.





Меньше слов, больше дела




Это тоже отнюдь не правило. Помнится, Виктор Славкин, известный драматург, рассказывал мне о своём разговоре с Василием Аксёновым, после того как Аксёнов вернулся из своей первой поездки на Запад – где-то в начале восьмидесятых. «Вася говорит: «Я теперь знаю, как надо писать диалоги, – рассказывал Виктор. – Как у старины Хэма. Сидят за столом женщина и мужчина. И диалог такой: женщина: «Ты меня видишь?» Мужчина: «Да». Женщина: «Да?» Мужчина: «Да…»

Тоже неплохо. И тем не менее Аксёнов продолжал писать диалоги, присущие стилю Аксёнова, а не Хемингуэя.



В движении диалога, в его напоре, градусе, должна – помимо логики, или абсолютного её отсутствия, или вывернутого наизнанку смысла – содержаться некая парадоксальность. Посреди логичного течения разговора резко поверните руль в другую сторону, куда читатель даже не смотрит. Направьте диалог на стену сарая, на фонарь, на забор, на ствол этого дуба и в последнюю минуту, визжа тормозами, крутите, как бешеный, обратно.

Иными словами, читателю должно быть гораздо интереснее читать диалог двух этих чуваков, чем идти в бар пусторюмить и языком чесать с приятелями или даже с собственной девушкой. Победите его девушку, чёрт побери, завоюйте на час-полтора этого нового читателя. Пусть он ей скажет потом: «Извини, зачитался…»



Прежде чем писать диалог на бумаге, я сотни раз репетирую его в жизни. Я репетирую не слова, а этот вот резкий поворот руля.

Берём пример.

Писатель идёт гулять с собакой. Этот городок, где он живёт… этот дорогостоящий, чёрт его знает почему, район проживания весьма состоятельных граждан… В общем, эта блядски дорогущая деревня обрамлена двумя роскошными, мощёнными камнем променадами, и каждый тянется над красивейшим ущельем, поросшим соснами и оливами.

Так вот, оба променада загажены по обочинам домашними питомцами, несмотря на то, что примерно каждые метров двести-триста между соснами стоит столб с пакетами для уборки собачьего дерьма и мусорный бак, чтобы его туда бросать.

Писатель – человек принципиальный (в этом вопросе). Он (я) уже трижды вешал написанные собственной рукой объявления, типа: «Если вы считаете себя культурным человеком, то почему не убираете за своей собакой?» Дети писателя считают его (меня) чокнутой, наивной, нервной, деспотичной и какой-то там ещё и уверяют, что подобные объявления должен развешивать муниципалитет.

Ну хорошо. Ведь мы – о диалоге, не правда ли?

Итак, мы с Шерлоком на дневной прогулке. День – прелестный, летний, но не жаркий. По синему небу стремительно движутся пышные и очень белые облака, так что хочется плеснуть их в кофе. Тишина, благодать, из ущелья поднимается прохлада… Ни единой живой души, слава богу, только чёрные тени от сосен разлиты по обочинам и афганский скворец сидит в кроне пинии и распевает так, что – зуб даю – российский соловей, мною описанный, мною же и будет посрамлён. (Я однажды слышала, как такая вот птаха спросила меня: «Крокодил не проходил?»)

И тут в солнечной перспективе возникает фигура спортивной женщины в соломенной шляпе. Она, с наушниками в ушах, бодро и напористо идёт нам навстречу (на бицепсе закреплён ремешками прибор, высчитывающий калории или – что там? – шаги). Поравнявшись с нами, божьими странниками, она останавливается и говорит мне таким же напористым и ровным, как шаги её, голосом:

«Вот вы гуляете со своей милой собачкой. Все гуляют с этими милыми распущенными животными, оставляя после себя кучи испражнений».

Ах, она знает слово «испражнения». Молодец! Надо научить её другому слову.

Я тоже останавливаюсь. Это ещё не диалог. Первая фраза всегда повисает в воздухе и там же может раствориться. Внимание! Диалог всегда зависит от второго голоса.

«Вы совершенно правы! – говорю я прочувствованно и даже проникновенно, бархатным голосом, грустно качая головой. – Можете говорить с нами по-русски. Но ваше замечание к нам не относится, потому что (резкий поворот руля) мы срём справедливо и регламентированно».

Я приветливо вытаскиваю из кармана смятый целлофановый мешочек. У меня всегда карманы забиты этими мешочками на всякий случай.

Дама обескуражена и дезориентирована. Она не ожидала такого ответа, я ведь прилично выгляжу и, прямо скажем, не юна. От меня не ждёшь таких слов, выстроенных в таком порядке. Но это уже диалог. Это уже интересно.

«А может, и вам приспичило? Могу одолжить… – продолжаю я. – Знаете, от этой идиотской спортивной ходьбы, бывает, так прихватит, что уже не до этикета. Просто снимаешь штаны и – конец газону. Не поверите, сколько в человеке говна!»

И мы с Шерлоком вразвалочку шествуем дальше, не оборачиваясь.

Позвольте, что, собственно, произошло?! Эта дама всего лишь вслух продекларировала то, что вот уже пять лет я сама пишу в своих дурацких никчёмных объявлениях! По идее, я должна бы слиться с ней в экстазе правопорядка и чистоты, организовать комитет по поддержке арабских дворников, написать открытое письмо в муниципалитет…

Что ж… видите ли. Я терпеть не могу всех этих благовоспитанных старых коров с их крахмальным лексиконом и счётчиком шагов или – чего там? – калорий. У меня толстая задница и язык как помело. И потому диалог наш удался на славу. В нём есть драматургия, два разных характера, два разных подхода к теме, есть правда. Не «правда жизни», которая никому не нужна, а та самая художественная правда, на которой держится жизнь литературы.





Не отводя взгляда от лица героя




Отправив в издательство третью, последнюю книгу трилогии «Русская канарейка», я целый день сидела и смотрела на Масличную гору в своём окне, на сквозную, с высокими проёмами колокольню монастыря «Елеонская обитель», – постепенно привыкая к мысли, что рассталась со своими героями.

Рассталась, рассталась, они тебя покинули. А ведь ты сочинила этих, очень дорогих тебе людей. И каждый раз говоришь себе: «Всё, баста! Больше никогда. Перейду на детские книжки. Придумаю оригинальный путеводитель по местам библейского блядства – богатая, между прочим, тема! Накатаю сборник юмористических рассказов. Сочиню лирическую комедию – я же умею писать смешно. Перестану убивать. Перестану ослеплять, перестану разлучать эти души, потому что когда-нибудь сойду с ума. И ради бога-в-душу-мать! – никогда, никогда больше не залезу в трёхтомные дебри с тремя сотнями героев!»


Ты сидишь, смотришь в окно на сквозистую кампанилу монастыря «Елеонская обитель» и поддакиваешь своим мыслям: «Да-да, правильно. Отныне – никаких торжественных надгробий. Отныне – легко, занимательно, вальсирующим движением по краю сцены…»



Через три года я вновь угодила в застенки огромного романа-трилогии.

«Наполеонов обоз». Семейная история потерянного наследства; запертый сейф и украденный ключ. Мальчик и девочка, вросшие друг в друга с детства. Алые брызги ягод в рябиновой роще. Упрямая, неистовая единственная любовь.

Орфей и Эвридика…

«Они ни за что не погибнут!» – сказала я себе.

«Почему вы решили мыслить именно циклами?» – спросил меня кто-то из журналистов, видимо, вконец измученный этими гигантскими усыпальницами фараона. Я немедленно принялась объяснять, что «решить мыслить» невозможно. Невозможно сказать себе: «а давай-ка я трёхтомник нахерачу, вот будет прикольно!»

В любом произведении есть сюжетные линии, какие-то эпизоды и повороты событий, которые нащупываются вслепую, по наитию. Они вырастают из уже написанной массы текста, вернее, часто сам написанный текст провоцирует выхлест дальнейших ходов и даже новую идею.

«Мы – писатели и потому никогда не спрашиваем друг у друга, где берём идеи. Мы знаем, что не знаем» (Стивен Кинг).

Иногда пишутся совершенно неожиданные для автора сцены, которые полностью преображают вроде бы устойчивую и уже прописанную конструкцию романа. Мелькнувшая мысль возвращается и донимает тебя снова и снова. Затем какой-то проходной персонаж, которому уготованы два абзаца и сто граммов веса, вдруг цепляет тебя сильнее и дольше, чем другие, и оказывается вовлечённым в ту самую мысль, оказывается внутри этой мысли… Становится проводником каких-то важных событий в романе. Спускается со ступенек проходящего поезда пожилая зечка, старуха Баобаб, и меняется всё: освещение и интонация романа, привязанности мальчика, Сташека, его любовь, его английский рожок…

Вся его острая нервная подвижная личность.

Двигаешься наощупь, боясь спугнуть какие-то удачные находки, и наконец чуть ли не с ужасом обнаруживаешь, что имеешь дело с весьма размашистой историей, которая, как тесто из кастрюли, выползает за рамки, намеченные прежде. И обречённо понимаешь, что деваться-то некуда. Придётся рассказать ВСЁ. Причём подробно, не уклоняясь, не отводя взгляда от лица героев и следуя за ними всюду, где придётся им принять всю любовь, все муки и все испытания.



Творчество – это привычка. Привычка к неудовлетворённости. Вечное стремление создать кого-то, кого ещё не бывало. По сути – всё тот же бессмертный «основной инстинкт», что движет нами в любви и в создании книг.





Глава седьмая

Он и Она




Поговорим о странностях любви

(Другого я не смыслю разговора).

А. С. Пушкин





По тонкому льду разновсякой любви




Поговорим о странностях любви. Поговорим о жанре, который и на магазинных полках, и в тематических разделах электронных продаж фигурирует как «романы о любви» и считается неким жанровым сорняком в том безбрежном торгово-литературном огороде, что существует под девизом «пусть расцветают все цветы».

Расцветать-то они, положим, расцветают, но на отдельной грядке на задах огорода, на отдельной приставной полочке за боковым стеллажом. Словом, «серьёзные люди» обходят его презрительным молчанием.

Давайте же поговорим о нём, на пару минут забыв о серьёзных людях.

Не станем перечислять названия великих книг, в сюжетах которых любовь плещется, как мощная серебряная рыба. И с самого начала пропустим привычное: о «значении любви в литературе», о «преобладании темы любви в поэзии», о её «удельном весе в изобразительном искусстве»… Все эти академические банальности нивелируют грозное величие темы, снижают океанские валы этой стихии, вводят накал страстей в обиходный, что называется, дискурс. А страсти вокруг Любви всегда бушевали нешуточные.

Поговорим о любовном романе, сидя на ступенях античного амфитеатра где-нибудь в Кейсарии. Когда «серьёзными жанрами» ещё и не пахло в сухом хвойном воздухе Средиземноморья, здесь разыгрывались трагедии, завывал всесильный Рок и страсти сотрясали толпу, воспламеняя человеческое воображение.



Отвернитесь презрительно от того, кто скажет, что жанр этот достоин лишь «дамского пера» – а многие это скажут, по спесивому своему невежеству. Между тем роман о любви – высший пилотаж в литературе, ибо… писать-то, собственно, не о чём. В сокровищнице драматических ситуаций (Закон Польти – тридцать шесть драматических ситуаций, вы помните) тема любви занимает ничтожное количество вариантов. А разве человеческое счастье или несчастье так уж разнообразны в сюжетах?



Он и Она полюбили друг друга, но их враждующие семьи не дали бы согласие на брак, и потому влюблённые себя убили – «Ромео и Джульетта»; Он Её страстно полюбил, Она пришла к нему, потом ушла, но снова вернулась, и вновь его бросила, тогда он её задушил (или вариант: зарезал). Это очень распространённая схема, начиная с древнегреческих матриц, через Рогожина и Настасью Филипповну, и так далее, несть количества тонн…

Что там дальше? Она Его полюбила, Он Её соблазнил и бросил, Она не вынесла горя (позора) и кинулась в пруд, реку, залив, с обрыва – выбирайте, что привлекательнее – «Гамлет», «Бедная Лиза»… и проч., и проч.

Отдельная жгучая и плодоносная подтема – ревность: «Крейцерова соната», «Драма на охоте», «Отелло, венецианский мавр», – не фонтан разнообразия, всё узнаваемо.