Огненные палаты

– Мадемуазель, простите меня. Я не…

Мужской голос осекся так внезапно, что Мину удивленно вскинула голову. Рыжеватые волосы и бородка, глаза цвета весенней зелени. Их обладатель тоже смотрел на нее с выражением такого неожиданного удивления на лице, что она почувствовала, как краснеет.

– Jij weer[7], – пробормотал он. – Это вы… Прошу прощения, вы не ушиблись? Я не сделал вам больно?

– Нет.

– Но это вы, – произнес он, глядя на нее с таким видом, как будто увидел призрака.

Мину обрела равновесие и отступила на шаг назад:

– Думаю, вы с кем-то меня спутали, месье.

К ее изумлению, он протянул руку и провел пальцами по ее щеке.

Мину знала, что ей следовало бы сделать незнакомцу строгое внушение за такую дерзость, и тем не менее не могла выдавить из себя ни слова. Потом внезапно, словно придя в себя, он отступил назад.

– Прошу прощения, что напугал вас, моя Владычица Туманов, – произнес он. – Ваш смиренный слуга. – Он поклонился и, ни слова больше не говоря, зашагал прочь в сторону замка Комталь.

Удар сердца, второй. Ошарашенная, Мину смотрела ему вслед, пока синий плащ не скрылся в белой дымке тумана. Третий удар, четвертый, пятый. Она подняла руку и коснулась пальцами щеки в том месте, где ее касался незнакомец, и уловила запах выдубленной кожи. Почему он смотрел на нее с таким выражением, как будто хотел запечатлеть в памяти каждую ее черточку? Почему он решил, что знает ее? Шестой удар, седьмой, восьмой. Колокола зазвонили к вечерне, было уже поздно, но Мину не могла пойти домой. Пока не могла. Необходимо было сперва унять полнейший сумбур, творившийся у нее в мыслях, и подождать, пока уляжется в груди ураган чувств.

Она медленно двинулась сквозь серебристый туман. Дома выступали из дымки и вновь исчезали из виду. Внезапно из тумана прямо перед ней возник собор, точно корабль-призрак, вынырнувший из морских глубин на поверхность. Несколько священнослужителей, в своих черных сутанах похожих на стаю ворон с красными от холода носами, торопливо пересекли площадь Сен-Назер и скрылись в соборе, спеша на молитву. Мину продолжала идти, пока впереди не показались многочисленные башни и укрепления замка Комталь. «Интересно, как сенешаль и его семейство проводят эти вечерние часы во время Великого поста», – подумалось вдруг ей. Веселятся, наполняя залы и коридоры смехом и радостью? Или заняты благочестивыми размышлениями в тишине?

Мину остановилась. Повсюду вокруг стражники возвещали седьмой час. Ворота Ситэ уже закрывались на ночь. В окнах каждого дома и каждой таверны, пробиваясь сквозь щели в ставнях, горел свет. Все было в точности как всегда.

Кроме запаха сандалового дерева и миндаля. Кроме воспоминаний о прикосновении странного незнакомца к ее щеке.



Пит стоял перед навесной башней замка Комталь. Сердце у него колотилось, как у влюбленного юнца.

Это была та самая девушка с улицы Марше, незнакомка с необыкновенными глазами: один был синим, другой – цвета осенней листвы. Потрясающая сила характера. Простая скромная одежда, ладно сидящая на ее высокой фигуре. Что он там ей сказал? Заикался и лепетал что-то, как слабоумный. При виде ее он разом растерял все слова.

Пит собрал мысли в кучку и направился к таверне, которую приметил днем. Толкнул дверь, и на него немедленно обрушилась лавина звуков. Он заказал кружку эля и устроился за столом в темном углу, поближе к огню, откуда был хорошо виден вход. Его рука по привычке то и дело норовила скользнуть к кожаной суме, где уже больше не лежал драгоценный груз. Пояс его оттягивал увесистый кошелек с золотом.

Пит прихлебывал свой эль и наблюдал за соседями. Они казались обычными честными людьми, смуглокожими и черноволосыми, как и все уроженцы Юга. Какой-то парнишка пришел за своим отцом, который явно сегодня перебрал. Миловидная хозяйка стояла рядом с бочонками, ее пухлые губы были изогнуты в улыбке. В воздухе стоял гул разговоров.

Пит поднял свою кружку:

– Мадам, s’il vous plaît… Пожалуйста, еще эля!

После второй кружки он почувствовал, что озноб, проникший до самых костей, начинает понемногу отпускать. Интересно, где живет эта девушка, в Ситэ или в Бастиде? Наверняка в Ситэ, иначе куда она могла направляться одна в такой поздний час? Ну почему он не спросил, как ее зовут?

В жизни Пита было немало женщин; к одним он питал какие-то чувства, другие остались лишь воспоминанием о мимолетном удовольствии, однако же всё и всегда – во всяком случае, он на это надеялся – происходило ко взаимному удовлетворению. Но никто раньше не западал так ему в душу.

Он покачал головой, поражаясь тому, как быстро потерял голову. Еще мальчишкой он запер свои самые сокровенные чувства под замок. Стоя на коленях у постели умирающей матери, не имея денег, чтобы купить лекарство, которое могло бы спасти ее, Пит поклялся, что никогда больше не позволит себе испытать такую боль.

А вот поди ж ты.

Как он ни старался, и его настигла coup de foudre[8], о которой пели в старинных балладах трубадуры. Как будто земля ушла у него из-под ног. Пит вскинул свою кружку:

– За вас, прекрасная мадемуазель, кто бы вы ни были! Я пью за вас.





Глава 14




Туман, казалось, успел пропитать насквозь всю ее одежду, и, хотя Мину не чувствовала холода, тянуть с возвращением домой больше было нельзя. Она на цыпочках вошла в дом, надеясь остаться незамеченной, но едва успела повесить свой плащ на крючок, как в коридор, точно ураган, выскочила ее младшая сестренка. Воспоминания об этом в высшей степени странном дне тут же вылетели у Мину из головы.

– Осторожнее, petite[9], – засмеялась Мину, подхватывая Алис на руки, – ты меня сейчас с ног сшибешь.

– Ты так припозднилась! – Эмерик высунул голову из кухни.

– А, это ты! – Мину взъерошила брату волосы и рассмеялась, когда он сердито отстранился. – Интересно, кто, кроме меня, это мог быть?

Отец дремал перед камином. Мину отметила, какой он бледный, и у нее защемило сердце. Совсем тонкая, словно пергаментная, кожа туго обтягивала скулы.

– Папа сегодня не выходил из дома? – спросила она негромко. – Днем на солнышке было тепло.


– Не знаю, – пожал плечами Эмерик. – Я так проголодался, что съел бы целого быка!

– Алис? Папа сегодня никуда не выходил?

– Нет, он сидел дома.

– А ты, petite?

Девочка просияла:

– Я выходила. И за весь день почти ни разу не кашлянула!

– Это хорошая новость.

Мину легонько поцеловала спящего отца в макушку и принялась собирать на стол к ужину. Риксенда оставила томиться на огне горшок с бобами и репой, приправленными тимьяном. Хлеб и козий сыр лежали на столе.

– Так, держите-ка, – сказала она, передавая Алис ножи и ложки, а Эмерику стопку тарелок. – Как прошел ваш день?

– Эмерику влетело за то, что говорил с Мари! Мы ходили к колодцу, и он к ней приставал. Ее мать приходила жаловаться.

Алис спряталась за спину старшей сестры, где до нее не мог дотянуться братец, и оттуда показала ему язык. Мину вздохнула. Несмотря на шесть лет разницы, эти двое были слишком похожи друг на друга и постоянно ссорились. Сегодня у нее не было никаких сил это выносить. Мину выложила в миску сладкое печенье и оттолкнула прочь жадную руку Эмерика.

– После ужина. А не то аппетит перебьешь.

– Не перебью! Я же сказал тебе, я мог бы съесть целого быка!

Мину произнесла молитву, которую всегда читала перед едой их мать, и их горячее «Аминь!» разбудило отца, который присоединился к ним за столом. Ей очень хотелось рассказать ему про Мишеля и про злоключения мадам Нубель, но она решила, что сделает это позже, когда Алис с Эмериком лягут спать.

– У нас сегодня был насыщенный день! – сказала она. – Шарль опять твердил про облака. Я играла с младшими Санчесами в ладушки, пока не отбила себе все ладони. И даже продала томик стихов Анны Бейнс![10]

– Ну, должен признаться, ты меня удивила. Не думал, что удастся сбыть его с рук, но не купить не мог. Такая прекрасная бумага, такой изящный переплет для такой тонкой книги. Я приобрел его у одного голландского печатника, человека из знатной семьи, которого намного больше интересуют книги, нежели корабли. У него мастерская на Кальверстрат[11].

– А в свою январскую поездку ты тоже заезжал в Амстердам? – спросила Мину.

Этот вопрос был задан мимоходом, просто для того, чтобы поддержать веселую застольную беседу, но лицо ее отца мгновенно помрачнело.

– Нет, не заезжал.

Мину принялась лихорадочно придумывать, что бы такое сказать, чтобы вернуть их разговору былой легкий настрой, но отец уже вновь замкнулся в себе. Выругав себя за невольный промах, она даже обрадовалась, когда Эмерик с Алис затеяли играть в шашки, хотя игра неминуемо должна была закончиться ссорой.

Под стук шашек по деревянной доске Мину убрала со стола и, усевшись перед огнем, погрузилась в свои мысли. Время от времени она бросала взгляд на отца. Что же так сильно его угнетало? Что лишило всегдашней жизнерадостности? Потом ей вспомнилось прикосновение незнакомца к ее щеке, и она против воли улыбнулась.

– О чем ты думаешь? – спросила ее Алис, которая подошла приласкаться к сестре, хотя глаза у нее уже слипались.

– Ни о чем.

– Наверное, это твое «ни о чем» очень приятное, потому что у тебя счастливый вид.

Мину рассмеялась.

– Мы должны быть благодарны за очень многое. Но тебе давным-давно пора спать. И тебе тоже, Эмерик.

– Почему я должен идти в кровать в то же самое время, что и Алис? Мне уже тринадцать! Она еще маленькая, а я…

– Au lit[12], – строго велела Мину. – Пожелайте папе доброй ночи, вы оба.

– Bonne nuit, папа, – послушно сказала Алис, немного покашливая.

Бернар положил руку ей на макушку, потом похлопал сына по плечу.

– Скоро все станет получше, – сказал он Мину. – Придет весна, и я снова стану самим собой.

Подчиняясь безотчетному побуждению, она положила отцу на плечо ладонь, но он вздрогнул и отстранился.

– Когда Эмерик с Алис улягутся, – сказала она, – я хотела бы поговорить с тобой, отец. По серьезному вопросу.

Он вздохнул:

– Я устал, Мину. Это не может подождать до утра?

– С твоего позволения, я предпочла бы сегодня. Это важно.

– Ну ладно, я буду тут. Погрею свои старые косточки у огня. Мне и самому нужно обсудить с тобой кое-какие дела. Твоя тетка просит дать ей ответ.