Он, она и пушистый детектив

Я понюхал горлышко бутылки: нет, цианидом не пахло.

— Вы подлили яд в бокал своему мужу?

— С чего вы взяли?!

— Вы знали, что ваш супруг и прислуга Арина находятся в связи?

Женщина поникла.

— Да, я знала.

— У вас есть мотив. Вы хотели отомстить супругу за измену и поэтому его убили.

— Нет-нет-нет! — прокричала она. — Он обещал мне, что все прекратит! А Аришку мы договорились уволить, я бы ее рассчитала, со следующего месяца! Нет, нет, я не убивала.

— Так у кого, по-вашему, поднялась рука на Геннадия?

— Вы ведь понимаете, что точно я знать ничего не могу, что у меня могут быть только подозрения?

— Да, я все понимаю. Говорите.

Женщина понизила голос:

— Я думаю, она, Ариша, и убила.

— С какой стати?

— Только она подавала еду и напитки — кому, как не ей, было проще всего подлить яд моему супругу?

— А мотив‐то какой у нее, по-вашему, был?

— Она была девушкой. Он совратил ее. Он испортил мои отношения с нею. Теперь она лишится хорошей работы, теплого места.

— С трудом верится, чтобы это могло стать мотивом для убийства.

— А Арина, насколько я узнала ее, особа странная, не вполне адекватная. Даже если б не ее связь с Геной, я бы ее все равно уволила. Вдобавок она по образованию фармацевт. Где-то у себя в Тмутаракани соответствующее учебное заведение окончила. Поэтому в ядах толк понимает.

— Хорошо, я вас услышал.

Я проводил Марину и пригласил на кухню Арину. Она села скромненько, на краешек стула. Глаза у нее были заплаканные. Эта посторонняя, не сильно образованная, провинциальная девушка и впрямь убивалась по покойному гораздо более сильно и искренно, чем жена или же брат.

Я ее с места в карьер огорошил:

— Расскажите, Арина, как вы подлили яд в стакан вашему любовнику.

— Это не я.

— То, что покойный был вашим любовником, вы не отрицаете?

— Чо уж тут отрицать, теперь все видят.

— А кто, по-вашему, отравил Геннадия?

И тут она молвила — совершенно спокойно и убежденно:

— Андрюшка.

— Андрей?! — поразился я. — Сын Марины? С какой стати?

— Слабый он до меня, — эпически начала девушка. — Много раз приступал. А он мне как до фонаря, если по-простому говорить. Гнала я его. А Андрюшка знал, что я с Геной замутила. Ревновал. Бесился. Вот и приговорил отчима-то. — Тут она вдруг спохватилась и заговорила быстро-быстро: — Но у меня против него никаких улик или, там, алибей нет! Это я гипотезу такую построила.

— А сама ты, значит, Геннадия не убивала?

— Нет! Не дура же я.

— Я тебя понял.

Я выпроводил Арину и пригласил к себе в кухню Андрея. Времени поразмыслить у меня особенно не было, но, подумал я, если допустить, что Геннадия ухайдокали домашние — сожительница, пасынок или любовница, — почему понадобилось делать это прилюдно? С нашим участием? Почему не замочить его келейно, втихую? Или расчет был перевести стрелки на кого-то из нас, гостей?

Я усадил молодого человека, сказал ему наконец вытащить наушники и спросил, он ли убил отчима.

— Ты че мне паришь, дядя?

Я не стал пенять на его лексикончик, лишь спросил:


— Арина говорит, что ты в нее влюблен, поэтому ревновал ее к отчиму. За это ты и убил Геннадия.

В ответ юнец разразился длиннейшей и гнуснейшей речью, пересыпанной грубыми ругательствами. Из нее, в кратком и цензурном изложении, следовало, что Арина страдает чрезмерной похотливостью, вследствие чего находится в невменяемом состоянии и потому воздвигает на него напраслину.

Мне захотелось промыть его рот хозяйственным мылом, но некогда было заниматься воспитательным процессом. Поэтому я только прервал его излияния и спросил:

— А кто тогда, по-твоему, отчима убил?

— Конечно, брательник его, Веня, — сказал тот без тени сомнений. — Ты че, сыщик, закон не знаешь: кому выгодно, тот и убил. Вениамин теперь все схарчит: и дом, и хату. А мы с маманей сосем.

— Иди уже отсюда, Цицерон, — поморщился я. Сделав оборот, колесо снова замкнулось на Вениамине. Я выпроводил юнца и попросил брата погибшего пройти в кухню. Но тот в ответ буркнул: «Не пойду я. С какой стати? Кто вы такой и кто вас уполномочивал? Самозванцы вы тут все какие-то».

— Не самозванцы, — вступилась за меня продюсерша. — Назначить Пашу следователем — солидарное решение всех присутствующих в этом доме. И если вы, Вениамин, уклоняетесь от беседы — есть основания полагать, что вы замешаны в преступлении.

— Нет ни у кого никаких оснований! — отрезал Веня. — Не буду я с ним разговаривать, да и все.

Я не стал настаивать. Беседы все равно меня не слишком продвинули в раскрытии убийства. Однако у частных детективов имеются и другие методы, помимо допросов подозреваемых. Например, наблюдения.

Или — включить мозги.

И я подумал: Катя. И вспомнил о том, как в первый же вечер нашего знакомства мониторил Интернет и социальные сети в поисках издания, где она работает, и ее личных публикаций.

Потом я еще раз осмотрел огромную гостиную. Четыре видеокамеры в разных углах, надо же. И еще две на кухне. И не исключено, что есть дополнительно скрытые.

Потом я подумал о черном котяре, который, уютно свернувшись, по-прежнему дремал на теле покойника. И о том, как Эльвира вызывала «Скорую помощь». И тут я все понял.

— Катя, пойдем-ка, — поманил я свою девушку. Только пригласил ее не в кухню, а во двор — прямо из гостиной на улицу вела дополнительная дверь. Тщательно закрыв ее за нами, я огляделся. Видеокамер во дворе видно не было.

Весенний день неспешно угасал. Птицы трещали не умолкая, решая насущные вопросы продолжения рода.

Я подступил к Кате вплотную и напрямик спросил:

— Кто из собравшихся знает? И кого вы используете втемную?

Она сделала лицо кирпичом, но зрачки у нее, я успел заметить, предательски заметались. Она пробормотала:

— Не понимаю. Ты о чем?

— Эльвира, положим, знает, — продолжил я. — Она, скорее всего, кашу и заварила. А остальные?

— Что ты несешь? — с раздражением выпалила девушка, но негодование ее выглядело наигранным, и я, не обращая внимания, продолжал:

— В первый же день нашего знакомства я просмотрел, много ли статей подписано в московских газетах фамилией «Екатерина Маврина». И что бы вы думали? Ни одной.

— Я ведь говорила тебе, что пишу под псевдонимом, — буркнула она.

— И тебе, якобы журналистке, ни разу не хотелось выступить под своим настоящим именем? Не верю, как говорил светоч вашей профессии товарищ Станиславский. Вот в то, что ты актриса, я верю. Не мне судить, хорошая или нет, но меня ты развела знатно. Да и роль руководителя кастинга тебе, я считаю, удалась. Спасибо, что пригласила на главную роль. А я еще недоумевал, зачем, в самый первый день, ты меня на видео снимаешь? Обычно ведь журналисты только диктофон используют — им информация важна, а не то, как человек держится.

— По-моему, ты бредишь, — зло проговорила девушка.

— Значит, меня Эльвира на главную роль в итоге утвердила? Она ведь у вас тут всем рулит? Интересно бы узнать, участвовали ли в кастинге другие частные детективы? И как далеко в ходе отбора ты заходила с ними?

— Ты явно сошел с ума.

— Да? А яркий свет, который, как специально, включили перед тем, как подали горячее? А видеокамеры, которых в доме полно, но просмотреть которые невозможно? А «Скорая помощь», которую Эльвира вызвала нажатием одной кнопки, я это точно заметил. Одной, быстрым набором. Но у многих из нас телефон спецслужб в быстрый набор забит? Только у детей. А «Скорая помощь» — почему она в такую глушь приехала через пятнадцать минут? А полиция все не едет? А кот, который пригрелся на покойнике и спит?

Но так как Катя не признавалась — хотя губы у нее задрожали, — я распахнул стеклянную дверь и, больше не обращая на девушку внимания, вернулся в гостиную. Ни на кого не глядя, я подошел к лежавшему на полу телу, согнал кота: «Брысь, Экклезиаст!» — а потом размашистым жестом содрал с покойника покрывало, укрывавшее его с головой. Надо отдать ему должное — лицо его при этом не изменилось, не дернулось. Видать, Геннадий и впрямь йогом оказался умелым. Поза «шавасана», или «мертвого человека», удавалась ему что надо. Он и не дышал, казалось. И пульс не прощупывался.

— Ну-с, господа, — провозгласил я, — не настал ли тот момент, чтобы еще раз внимательно осмотреть покойника? Например, где, спрашивается, трупные пятна? За это время — прошло почти два часа — они уже должны были появиться.

Краем глаза я отсматривал реакцию присутствующих. Эльвира хмурилась. Ясное дело, я срывал ей историю — но притворяться я не хотел и не умел. Довольно они меня дурачили. Но все остальные — казалось, они ни в чем не были осведомлены и теперь глазели на меня и на мои манипуляции с трупом как на богохульника или умалишенного. Я распахнул пошире рубашку покойника на груди.

— Ой, беда, — глумливо проговорил я. — Нет, нету никаких трупных пятен. А рефлексы?

И тут я поступил жестоко — но товарищ, морочивший всем голову, того заслужил: я отвесил щелбан по его глазному яблоку.

— А! — заорал «труп», схватился за лицо и сел.

— Итак, господа, — проговорил я прежним усмешливым тоном, — мы воочию наблюдаем воскрешение Лазаря. И это достойный финал той трагикомедии, которую поставила гражданка Эльвира при участии Екатерины Мавриной. Браво!

Я видел, как меняются лица собравшихся — Марины, Вениамина, Веры, Ариши, Андрея, — и понимал, что их всех, как меня, и впрямь обвели вокруг пальца. Никто из них не знал и не ведал, что покойник ложный, а смерть — инсценировка. Тем интереснее было наблюдать за их реакцией — я, догадавшийся чуть скорее остальных, каюсь, находил в этом определенное удовольствие. Можно сто раз винить Эльвиру в изощренном коварстве, но она точно все рассчитала: любопытство и желание подглядеть в замочную скважину — базовое свойство человека, которое кино, а особенно телевидение, прекраснейшим образом эксплуатирует.

Оживший Геннадий поднялся на ноги. Вид у него, надо признать, был довольно виноватый.