Песня для кита

Может, всё-таки есть способ, чтобы дедушка снова стал нашим мостом?

– Поиграем в форму руки? – предложила я.

– Это была дедушкина игра. – Бабушка покачала головой.

– А теперь станет нашей, – возразила я и затаилась.

– Ну хорошо. Какая форма?

Я подняла указательный палец.

Бабушка кивнула и предложила мне начать.

Я подняла глаза, нарисовала солнце на небе и прищурилась от ярких лучей.

Бабушка тоже посмотрела наверх, но покачала головой и прижала палец к губам:

– Там нет солнца.

Отлично, значит, это ночь. Я показала на небе звёзды.

– Только одна звезда, – добавила бабушка.

Ну почему я не додумалась выбрать какую-то другую форму, чтобы не зацикливаться на всех этих одиноких предметах?! Мне захотелось всё отменить, раскрыть руки и показать небо, усыпанное звёздами, но тогда я сама бы нарушила заданное правило. Я должна что-то придумать.

Я подняла глаза, как будто рассматривала её.

– Нет, это падающая звезда! – И я прочертила её путь по небосклону.

Бабушка показала, как падающая звезда летит и летит всё дальше. И показала на первую звезду, снова оставшуюся в одиночестве.

Моя очередь. Два человека идут рядом, рука об руку. Один показывает на небо, оба смотрят и улыбаются.

Бабушкин ход: один из них взлетает на небо, к звезде, оставляя второго в одиночестве.

Я не желала, чтобы игра закончилась на этом: одинокий человек на земле смотрит на звезду. Но я и не смогла ничего придумать, чтобы продолжить историю.

Я проиграла.





10





К тому времени, как мы вернулись от бабушки, меня уже ждал ответ на форуме заповедника:

Хорошая догадка, Айрис. Мы тоже об этом думали, но нам кажется, что если бы Синий-55 был глухим, он вообще не пытался бы петь. Иногда он подолгу следует за другими китами, и создаётся впечатление, будто его привлекают их песни. Скорее всего у него что-то вроде тональной глухоты, и он просто не умеет петь, как другие. Или по каким-то другим причинам не может петь, как они.

Иногда он неделями не издавал ни звука, и мы уже начинали бояться, что он сдался (или, хуже того, погиб), но потом он снова начинал петь. Такое впечатление, что он постоянно пытается вступить в контакт, но некому понять его пение.



Стало быть, он не глухой, а просто не может воспроизводить зов других китов.

Прежде чем прочитать остальную часть письма, я вернулась к фотографии всей экспедиции, чтобы понять, кто вступил со мной в переписку. Ответ пришёл от Энди Риверы. Энди – та женщина на фото, что пыталась пометить Синего-55 год назад. На командной фотографии, где все стояли в голубых рубашках, я смогла разглядеть её лучше. Длинные тёмные волосы она собрала в конский хвост, и вид у неё был такой, будто она любит смеяться. А щёки у неё розовели – то ли от солнца, то ли от холодного ветра.

Возможно, мы никогда не узнаем, почему поют киты, но я, как учёный, не перестаю думать об этом и искать ответы. А то, почему Синий-55 продолжает петь, хотя никто не отзывается, является ещё большей загадкой. А вдруг он просто любит петь и ему неважно, что песня неправильная? Многие считают, что он одинок. А мне интересно: может, мы верим в это, потому что сами одиноки?





11






Мисс Шелтон не забыла об извинении. Она сообщила мисс Конн, что я должна извиниться перед Ниной, прежде чем вернусь в класс. Мистер Чарльз помог мне придумать, что нужно будет сказать. И хотя это Нина была виновата, фраза «Прости, что ты разозлила меня так сильно, что пришлось тебя толкнуть» здесь явно не годилась.

Мистер Чарльз вместе со мной подошёл к парте Нины, чтобы перевести:

– Прости, что я тебя ударила.

Она просияла и показал что-то вроде «пирог».

– Хорошо, – перевёл мистер Чарльз, закусив губу.



Оказавшись дома, я тут же бегом помчалась наверх. Наконец-то мои приёмники вернулись! Ну хотя бы некоторые. Уже есть с чем работать. На минуту я задержалась на пороге своей комнаты, любуясь теми немногими вещицами, что снова стояли на своих местах на полках.

Первым делом следовало навести порядок в мастерской. Мама принесла инструменты и детали, но откуда ей было знать, где что лежит. Комбайн «Адмирал» был слишком тяжёлым, чтобы переносить его самой, так что я уселась в туалете прямо на полу, вооружившись шуруповёртом. Сняв заднюю панель, я уставилась на пыльные внутренности. Работа пошла бы куда быстрее, если бы не кожаные перчатки на руках, но я пообещала родителям, что буду всегда их надевать. Разряженные или нет, старинные приёмники, с которыми я имела дело, не были так же безопасны, как современные модели. В те времена, когда их выпускали на фабриках, ты мог бы винить исключительно собственную глупость, если бы получил смертельный удар током.

С первого взгляда было ясно, что по меньшей мере две вакуумные трубки пришли в негодность. Видимых трещин не было, но молочный налёт на внутренней поверхности стекла говорил о том, что их придётся выбросить. Что я и сделала – хотя из них получились бы забавные украшения на ёлку. Однако мама твёрдо сказала, что у нас уже достаточно оригинальных гирлянд из негодных вакуумных трубок.

Но даже теперь старый комбайн оправдывал потраченные на него усилия и деньги. После тщательной чистки и проверки я получила пять трубок в рабочем состоянии.

Правда, это ещё не гарантировало, что они подойдут к радиоприёмнику «Зенит». Иногда вполне похожие на вид детали на поверку совершенно не подходили друг другу.

Но эти подошли. Новые трубки встали в пазы так, словно это всегда было их место.

Прежде чем привинтить заднюю панель «Зенита», я ещё раз внимательно проверила сборку и только потом взялась за винты. Потом встала и полюбовалась на плоды своего труда. Хотя я практически была уверена, что радио заработает, было приятно не спешить, прежде чем включить его. Это как закрыть хорошую книгу на предпоследней станице, чтобы подольше с ней не расставаться.

Теперь первое испытание. Я включила радио на несколько секунд, выключила и отступила. Дыма не было – значит, я ничего не взорву. Не пахло палёным – только старыми радиодеталями. Мой любимый запах. Он напоминал мне древний мир с его дымными очагами и пыльные книги в магазине мистера Гуннара. Я читала, что этот запах возникает из-за нагревающихся от электричества пыльных радиоламп, но для меня он значил больше. Это как будто радио вспоминало каждый дом, в котором оно стояло когда-то.

Я протянула руку и снова повернула тумблер, затем прибавила громкость. Под пальцами затрещали статические разряды. Последний шаг. Легчайший поворот головки, и колебания выровнялись. Это была музыка.

Обычно меня не интересовало, как звучит музыка. Но в ту минуту, приложив ладони к приёмнику, я задумалась: не напоминают ли эти вибрации пение Синего-55?

Я включила компьютер и стала искать всё, что там есть про китов. Первым попался сайт, посвящённый их миграциям, с подробными картами ежегодных миграционных путей китов разных видов. Многие из них держались летом возле Калифорнии или Аляски из-за обилия пищи. Когда вода остывала, они перемещались к Гавайям, или Мексике, или в другие тёплые зоны.

Интереснее всего было читать о том, как учёные составляли эти карты. На некоторых китах они закрепили чипы вроде того, что Энди Ривера пыталась навесить Синему-55. Но гораздо больше данных о местоположении китов было получено с помощью микрофонов, размещённых в разных частях океанов. Они слушали пение китов и определяли их вид. Затем наносили данные на карту, отмечая горбатых китов в районе Массачусетса или малых полосатиков у берегов Норвегии. Песни китов были их отпечатками пальцев в толще океана.

Этот способ работал, даже когда киты уходили совсем далеко. По воде звуки расходятся дальше, чем по воздуху, и потому пение китов можно услышать на расстоянии в сотни миль, а то и больше.

Карта Синего-55 была совершенно ни на что не похожа. Он проплывал в тех же водах, что и некоторые другие киты, но в другое время. Иногда он вообще пропадал с карты, когда микрофоны не могли поймать его пение. То ли он молчал, то ли его заглушали другие звуки. Прерывистая линия на карте позволяла лишь предполагать его путь.

Иногда он вообще отправлялся в такие места, куда другие киты не заплывают. Линии миграций обычных китов были плавными, огибавшими то или иное побережье. У Синего-55 они выглядели грубо. Он мог выбрать один курс, а затем почему-то резко его изменить и направиться либо в сторону, либо назад, откуда только что приплыл.

– Что же ты ищешь? – размышляла я, проводя пальцем по ломаной синей линии.

К каждой карте прилагалась запись китового пения. Когда я нажала воспроизведение, цветные линии на графике стали подниматься и опадать, показывая громкость и частоту звуков.

Я бегом спустилась вниз, к маминому компьютеру, в котором были встроенные звуковые колонки. Выставив максимальную мощность, я приложила руку к динамику и поочередно стала включать каждый звуковой файл. Низкие призывы обычных китов вибрировали у меня под ладонью сильнее, чем песня Синего-55. Правда, разница была не такой уж заметной. Мне захотелось понять, о чём они поют – или, по крайней мере, почему не могут общаться между собой.

Я не представляла, что могла бы так долго пытаться достучаться до кого-то другого, не получая ответа. То ли он упорно ждёт, что кто-то откликнется, то ли ему достаточно собственного пения.

Я закрыла глаза, не отнимая руки от динамика, и сосредоточилась на колебаниях мембраны. Это не походило на то, что мне удавалось ощутить раньше. Пение китов отличалось и от музыки, и от человеческой речи.

Непрерывные колебания щекотали ладонь: казалось, призыв Синего-55 никогда не закончится. Затем динамик вздрогнул, снова и снова, передавая сильные всплески звука. Я прижала другую руку к груди, чтобы почувствовать, как совпадают по ритму биение моего сердца и песня кита.

Ещё на одном сайте я нашла фотографию Синего-55 в океане, сделанную подводной камерой. Он был похож на те картинки, что показала нам на видео мисс Аламилла: огромный профиль с чёрным овальным глазом. Я совсем недавно увидела его впервые, но чувствовала, словно знала его всю жизнь. Я нажала на кнопку «печать», чтобы повесить это фото у себя на стене.

Пока принтер разогревался, я развернула кресло к окну: перед домом Тристан с друзьями играли в баскетбол. Мой взгляд метался от одного к другому в попытке прочесть обрывки разговора, пока они обменивались бросками. Вот все дружно рассмеялись и принялись хлопать «дай пять» с одним из них, Пабло, после какой-то удачной шутки. Тристан собрался было сделать бросок по корзине, но снова расхохотался, да так, что сложился пополам.

Я отвернулась и проверила принтер. Наверняка они хохочут над какой-нибудь глупостью.

Когда я снова включила воспроизведение, то теперь одну ладонь положила на динамик, а другую – на изображение того, кто пел эту песню.

Вы прочитали книгу в ознакомительном фрагменте.
Купить недорого с доставкой можно здесь