Песок вечности

– Нет, напротив. Они-то как раз жили в соответствии с тем, что провозглашали, в отличие от многих представителей Единой Святой Римской Церкви.

Серж усмехнулся.

– Катары стремились к максимальному воздержанию, – продолжил он, – вели аскетический образ жизни, причем так называемые «совершенные» – до предела.

– То есть?

– Вы знаете, что такое «эндура»? Нет?

– Эндура? Никогда не слышала.

– Это – крайняя аскеза. Они все время постились, буквально морили себя голодом, и полностью отказались от половых контактов.

– Что, правда? – вставил свою реплику Макс. – Так уж и полностью?

– Полностью, – отрезал Серж. – Это факт. Трогательно заботились друг о друге.

– Агапе, – задумчиво произнесла Аня.

– Да. В общем, можно сказать, что катары действительно вели почти что святой образ жизни.

– Но где же тут место для негатива?

– О! Негатива тут предостаточно. И боюсь, он перевешивает.

– Даже так?

– Да-да!

Серж пристукнул зажигалкой по эбеновой столешнице.

– Не думайте, пожалуйста, – продолжил он жестко, – что эти несчастные аскеты были безобидны. Отнюдь! Они выглядели таковыми на первый взгляд. Но одного взгляда чаще всего бывает недостаточно. Это только идиота видно с первого взгляда. Надо просто немного пошевелить мозгами, чтобы понять, что катарская ересь была совсем не безопасна – напротив! Да и почему, собственно, «катарская»? Это началось давно – за много веков до того, на Востоке. Вначале их называли богомилами или же определяли это как «болгарскую ересь». Потом – по-всякому. Названия ересей менялись: катары, патарены, вальденсы, альбигойцы. Имя им легион! Но дух оставался неизменным – дух подрывной деятельности.

– Подрывной деятельности? – переспросил Макс удивленно. – Странно как-то. Неожиданно.

– В самом деле, Серж, – сказала Аня, – как можно об этом говорить, если их резали, как… Нет, я не могу об этом вспоминать. – Ее передернуло, и она на минуту прикрыла глаза ладонью.

– Я понимаю, – мягко произнес Серж, но Аня его перебила:

– Если вы понимаете, то как же вы… – Она не договорила.

– Я понимаю, – повторил Серж совершенно спокойно, ровным голосом, но гораздо менее категорично. – После того, что вы видели там… Вас захлестывают эмоции, Аня. Поэтому вы сейчас, по-видимому, не в состоянии трезво и объективно взглянуть на эту проблему. Может, отложим разговор?

– Нет, – твердо ответила Аня. – Не надо откладывать. Вы правы насчет эмоций. Я постараюсь быть объективной. Я хочу понять, что катары подрывали? Кому и как они вредили? Ведь это они были жертвами!

– Они были жертвами, конечно. Но это никоим образом не отменяет того факта, что объективно, подчеркиваю, объективно их деятельность подрывала устои государства и общества. Вне зависимости от тех целей, как вы уже знаете, благих, и даже весьма благих, которые они провозглашали, объективно их теория и практика вели к разрушению государства и социальной организации в целом.

– Но ведь катары говорили о духовности, о стремлении к совершенству, – начал было возражать Макс, но осекся, увидев глаза Сержа: в них плясали всезнающие чертики.

– О совершенстве – верно, говорили. И одно только это уже несет в себе опасность для общества. Ибо в реальном мире, а никакого другого в наличии не имеется, совершенства нет и быть не может. Совершенства достичь в принципе невозможно, а попытки этого добиться, как показывает история, ведут к тупику и массовым могилам. Да, начинается все вот с таких невинных «теоретиков», желающих, разумеется, лишь добра. А потом приходят практики, которые начинают эти теории воплощать. И тогда…

Серж замолк на несколько мгновений, а затем вздохнул.

– Поймите, – вновь заговорил он, – катары и им подобные – максималисты. Люди крайностей. Они непреклонны и фанатичны, а что в этом хорошего? Я вам об этом уже говорил, Аня: главное – это мера. Благо – в умеренности, в соблюдении разумных пропорций. Все, что чрезмерно, все, что «на полную катушку», есть зло. Крайности – это всегда плохо. Официальная церковь, какая она ни на есть, по крайней мере, не требует от человека: все или ничего! Она не настаивает на том, чтобы человек отдавался вере всей душой и всем телом – на все сто процентов, до донышка. Церковь, в целом, все-таки избегает эксцессов, хотя бывало, да! Бывало. Но все же.

– А катары были максималистами, понимаю. Но ведь они не требовали этого от всех! Разве не так?

– Они – нет, не требовали, хотя и показывали пример. Но следом за ними, как я уже сказал, вполне могли прийти практики, которые взглянули бы на этот вопрос совсем по-иному… Увы, но каждый достаточно мощный порыв к совершенству неизбежно заканчивается все тем же – катастрофой.

– Ну, катастрофа – это, знаете, уже слишком… – возразил Макс.

– Вы уж извините его, Серж, – вмешалась Аня, – такой у него характер. Дух противоречия.

– Извинять не за что, Аня, – ответил Серж. – То, что человек с чем-то не соглашается, это абсолютно нормально. Вы ведь и сами только что со мной спорили, разве не так? «Дух противоречия», говорите? Это неплохо. Но уверяю вас, что это не слишком. Вы просто рассудите логически. В самом деле, что они провозглашали? Мир, говорили они, есть создание дьявола, не так ли? Мир – это ад. Отсюда танатофилия – стремление к смерти. У них была такая формула благословения: «Да благословит вас Бог! Да сделает добрыми христианами и да приведет вас к благой кончине». Премило, не правда ли?

– Да, я знаю… – произнес Макс.

– Следствием всего вышесказанного, – продолжил Серж, – является то, что катары отвергали общественную жизнь, ее нормы и основы: брак, семью, государство. Они, к вашему сведению, жили в лесах, кроме молитвы и поста, они ничем больше не занимались. А для их «литургических» нужд у них там имелось все необходимое.

– То есть?

– То есть прямо в лесу стоял стол, накрытый белой скатертью и игравший роль алтаря, а на столе лежал Новый Завет на провансальском языке, открытый на первой главе Евангелия от Иоанна.


– «В начале было слово»? – уточнила Аня.

– Совершенно верно.

– «И Слово было у Бога. И Слово было Бог», – продолжил Макс.

Серж метнул на него короткий взгляд. Кажется, он был слегка удивлен.

– Именно, – сказал он, кивнув. – Все свое время они проводили в богослужениях.

– Они что же, совсем ничего больше не делали? – поразилась Аня.

– Ничего абсолютно. Правда, это касается лишь «совершенных». Основную массу катаров составляли «верующие», которые занимались различными видами хозяйственной активности – не с голоду же помирать. Есть хочется. К тому же им нужно было подкармливать «совершенных», иначе те просто умерли бы от истощения.

– Но ведь они вроде к этому и стремились или как?

– Они усматривали в смерти благо, это верно. И якобы не боялись ее. Но смерть от истощения в результате добровольного лишения себя пищи означала бы самоубийство. А это смертный грех. Поэтому они принимали пищу, которую им приносили простые катары.

– Значит, основная масса катаров все-таки работала?

– Вижу, Аня, вы упорно пытаетесь их так или иначе оправдать. Я понимаю, поверьте уж мне! Действительно понимаю, какое тяжелое впечатление произвела на вас та резня, которую вы наблюдали. Но сами подумайте: да, они, то есть основная масса, работали – по необходимости, занимались хозяйственной деятельностью – в отличие от «совершенных». Но именно «совершенные» были образцом для подражания, их образ жизни был ориентиром, целью, к которой надлежало стремиться. Жить, руководствуясь словами Иисуса: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть, ни для тела, во что одеться». И чуть далее: «Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут» и, наконец, вывод: «Итак, не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь»[1]. Много веков богословы и ученые знали эти слова Иисуса. Но никто же не призывал следовать им буквально. Ведь это означало бы крах цивилизации. Катары, как и прочие «духовные христиане», этому следовали буквально и призывали других к тому же. Это ли не подрыв общества? Они также отказывались производить потомство. Приводить несчастные юные существа в мир, который они рассматривали как ад, они находили ужасным. Представляете, как такой пример мог повлиять на общество! И катаров было много.

– Как много? – заинтересовался Макс.

– Число «совершенных» было относительно невелико – вероятно, что-то около тысячи.

– Всего лишь?

– Да, но «верующих» катаров, если посчитать вместе с вальденсами, в то время в Южной Франции было больше, чем католиков.

– А вальденсы – это кто такие? – спросила Аня.

– Того же… сада… Или нет, того же огорода… Как это по-русски?

– А! Того же поля ягоды! – сообразил Макс.

«Мужчины – как дети, – подумала Аня. – Все играют. Даже Серж. Впрочем, он ведь признался как-то, что порой ведет себя как мальчишка».

– Да, верно, спасибо, – сказал Серж. – Того же поля. Различия между ними не принципиальны. И вот еще о чем подумайте: если мир – это преисподняя, если мы и так в аду, то смешно бояться Страшного суда, не правда ли? А земного суда и подавно! Все механизмы устрашения, которые используются церковью и государством и которые абсолютно необходимы для сохранения общества, перестают работать. И это – крушение всего! Исчезает страх наказания, вот что гибельно! Это и есть путь в настоящий ад – ад анархии и распада. Именно это мы и наблюдаем сейчас: мир с ускорением катится в тартарары, потому что нет страха ни перед чем. Вы думаете, это хорошо? Отнюдь нет! Да убоятся же хоть чего-нибудь!

Серж задумчиво постучал зажигалкой по столу и перевел взгляд на подсвеченные предзакатным солнцем средневековые стены и башни за окном, всегда такие красивые – издали. Или на картинках.

Аня и Макс сидели на террасе кафе в Каркассоне – в Верхнем городе, внутри средневековой крепостной стены с башнями. Макс поначалу отсоветовал было Ане туда ходить, чтобы не будить ассоциации, которые мог породить этот визит и которые могли испортить вечер. Но Аня не согласилась с ним и заявила, что не надо бояться призраков прошлого:

– Пусть они сами боятся. Нечего малодушничать!

– Что, клин клином, значит? – спросил Макс. – Ладно, пошли.

И они прошлись по Верхнему городу и даже посетили Музей инквизиции. На последнем настояла Аня.

– Зачем тебе понадобилось заходить в этот ужастик? – поинтересовался Макс, когда они, поужинав, не спеша пили каждый свое: Аня – свой излюбленный белый сухой мартини, а Макс – «Шатонёф дю Пап». – Продолжаешь вышибать клин клином?

– Нет, – ответила Аня. – Просто хочу понять.

– Понять что?

– Я все думаю о том, что говорил Серж.

– Он много чего говорил. Ты о чем?

– О страхе. Хочу сама разобраться в этом.

– В том, нужен ли страх?

– Да. Мне это кажется неправильным – чтобы люди боялись. Неужели без этого никак нельзя?

Вопрос повис в воздухе. Макс молчал, задумчиво глядя на свой бокал с красным вином.

– Не знаю, я об этом как-то раньше не задумывался, – наконец ответил он. – Наверное, Серж прав – он понимает этот сумасшедший мир куда лучше нас с тобой.

– Но у тебя это тоже вызывает внутренний протест, да?

Макс рассеянно смотрел на парочку, без всякого стеснения целовавшуюся за соседним столиком. «Тоже вот, – подумал он, – ничего не боятся. Да, когда боятся, это, конечно, плохо, но с другой стороны… Смотря какой страх и перед чем».

– Знаешь, Анюша, – произнес он, – мне кажется, что страх все-таки нужен. Нет, не надо, чтоб люди дрожали как осиновый лист. Но когда уж совсем ничего не боятся…