Пленник

Я об этом не задумывался.

– Он настаивал, что это не псевдоним.

– Еще бы, – усмехнулся сыщик. – Получается, наша единственная зацепка – его участие в захвате заложников. И могила, которая предположительно принадлежит его родственнику. Или однофамильцу. Не густо.

– Да уж, – киваю я.

– Но и не пусто. Держу пари, что вы не единственный, кому он угрожал.

– Вы так считаете?

Раньше мне этого не приходило в голову, а сейчас кажется абсолютно логичным допущением. Я благодарно киваю.

– Я служил в полиции, – говорит детектив, и мне кажется, что сейчас он поделится со мной какой-нибудь байкой из своего боевого опыта, но нет. – И у меня там остались связи. Попробую поднять схожие с вашим дела, поговорю с коллегами. Если он связан с террористическими организациями, то это будет еще проще.

Я впервые за несколько месяцев чувствую подъем сил. Услуги этого союзника обходятся недешево, но оно того стоит. Почему я раньше не догадался обратиться к специально обученным людям?

– Нужно сделать фоторобот, – говорит он.

– Фоторобот?

– Безусловно. У вас ведь нет его фотографии?

– Нет.

– И это плохо. Кто-то из моих бывших коллег мог бы опознать его по снимку. Поэтому нужен фоторобот.

Он пересаживается за соседний стол, включает компьютер.

– Я тут и швец, и жнец, – комментирует сыщик.

Он приглашает меня устроиться рядом.

– Начнем.

Перед нами – чистый лист, в центре которого – овал безымянного лица. Ни глаз, ни рта, ни ушей.

– Это будет непросто, – предупреждает сыщик. – Иногда проблемы возникают даже с тем, чтобы составить фоторобот близкого человека. Что уж говорить о том, кого вы видели пару раз в жизни.

Иллюзий на этот счет у меня нет. Особенно, зная мистическую способность Горазда ускользать из памяти, как утренний сон.

– Какое у него лицо? – спрашивает детектив. – Круглое, вытянутое, прямоугольное, квадратное? – Перечисляя варианты, он меняет изначальную форму на экране.

– Квадратное? – спрашиваю я. – А такое бывает?

– А вы себя в зеркало видели? – спрашивает детектив.

– У меня не квадратное лицо.

– Пусть так. А у него какое?

– Наверное… – я пожимаю плечами. – Овальное.

– Хорошо. Теперь лоб. Высокий, низкий средний.

– Высокий.

– Хорошо. Волосы. Кудрявые, прямые, вьющиеся. Или он совсем лысый? – спрашивает детектив, заметив мое затруднение.

– Не лысый, – говорю я. – Волосы у него… обычные.

– Что это значит?

Сложно становится уже на этом этапе. Не то чтобы я не обращал внимания на шевелюру Горазда, но почему-то сейчас мне кажется, что она каждый раз была разной. Разве такое может быть?

– Ну, примерно как у меня.

– Хорошо, то есть прямые волосы. А их длина?

– Короткие.

– Хорошо. Цвет?

– Он шатен.


– Хорошо. Стрижка?

– Ну, такая… с челкой.

– Такая?

– Кажется.

Теперь овал лица и высокий лоб обрамлены довольно стильной стрижкой. Пока что на Горазда не очень смахивает.

– Поехали дальше. Уши.

Я понимаю, что детектив постепенно переходит от простого к сложному, но мне ничего не кажется простым. Взять те же уши Горазда. Никогда не обращал на них внимания. Я вообще, можно сказать, не обращал на него внимания. Может быть, в том и беда?

– …Оттопыренные, прижатые, мелкие, крупные, трубочкой…

Он демонстрирует совсем уж экзотические экземпляры, например, эльфийские – длинные и заостренные, будто березовый лист. А еще те, что напоминают лепешку.

– Борцовские, – говорит детектив.

– Ну, такие… средние, – отвечаю я.

Он, наверное, уже понял, что со мной каши не сваришь. Далее идут подбородок, щеки, брови, нос и наконец самое важное – глаза. К своему ужасу я понимаю, что даже не помню их цвет. Минут пятнадцать мы бьемся над этой неразрешимой задачей. Вновь останавливаемся на каком-то арифметическом среднем.

– Ну, вот, как-то так, – говорит детектив и отодвигается от монитора, как живописец, нанесший последний мазок на свой очередной шедевр.

Я смотрю на фоторобот, а фоторобот смотрит на меня. Детектив переводит взгляд с меня на экранную физиономию, как сводник, пытающийся угадать, на сколько мы подходим друг другу. Лицо чужое. Может быть, это и есть Горазд, я, если честно, без понятия.

– Скорее да, чем нет, – говорю я.

– На вас похож, – говорит детектив.

– Вовсе нет, – возражаю я.

– Окей, не похож, – отступает детектив.

– А можете вернуться на несколько шагов назад? – спрашиваю я.

– Что-то подправить?

– Не подправить, а убрать. Волосы, уши, глаза…

Он следует моим указаниям. Исчезают брови, высокий лоб, подбородок. Вскоре остается только овал лица. Зияющая пустота, которая тем не менее, обращена в мою сторону.

– Так больше похож, – говорю я.





Глава двадцать девятая




Говорят, что человеку перед смертью показывают короткометражку, слепленную из самых значимых событий его биографии. “Жизнь пролетает перед глазами”, – говорят в таком случае. И да, это особенно применимо к тем, кто точно знает, что жить ему осталось недолго. Ведь чем, собственно, еще развлечься такому человеку, кроме как воспоминаниями о прожитом.

Вот и я ни с того ни с сего вспоминаю детство. Точнее, не целиком детство, а отдельные эпизоды, вырванные из контекста и хронологии. Если рассказать их кому-то, то он и не поймет, как рассказчику жилось в этом самом детстве. Да я, если честно, и сам сейчас ничего не понимаю насчет моего детства и в целом – прошлого. Как будто это и не мое прошлое.

Помню, как принес домой птенца из разоренного гнезда и закормил его досмерти.

Помню, как на велосипеде отказали тормоза во время спуска с горки.

Помню, как выдумывал праздники на каждый день, чтобы было что праздновать: День грязных подмышек, День свободы тараканов, День сломанного телевизора, День стремной музыки.

Помню, что был такой сериал – “Квантовый скачок”. Главный герой мало того, что путешествовал в прошлое, так он еще и “переселялся” в незнакомых людей и должен был от их лица изменить ход неблагоприятных событий. Спасти Джона Кеннеди, например. Самый интересный для меня момент заключался не в том, как он это сделает, а в том, как поймет, кто он такой и зачем он здесь оказался. Иногда я “играл” в “Квантовый скачок” в домашних условиях. Роль я исполнял старательно. Сразу после утреннего пробуждения я отыскивал в “чужой” квартире зеркало и смотрелся в него изо всех сил, изучая свою “новую” личность. Осторожно “знакомился” с родителями, стараясь отвечать так, чтобы никто не заподозрил, что их сына заменил пришелец из будущего. От этого зависел успех операции. Я даже придумывал себе миссию, правда, она была гораздо проще тех, что выпадали на долю героя настоящего “Квантового скачка”. Мне некого было спасать, и задача, как правило, сводилась к выполнению ежедневных обязанностей. Допустим, сходить за хлебом или выучить уроки. Я убеждал себя, что это дело планетарного масштаба. Пренебречь его выполнением означало развязать Третью мировую.

Помню день смерти моего дяди. Его убили. Я знал немногих, кого убили, и он был одним из них. “Знал” слишком сильно сказано, дядю я скорее помнил. Да и то не всего, а так, урывками. Я не помнил, как он выглядел, не помнил в нем ничего, за что его можно было бы убить, не помнил, чтобы он мне что-нибудь дарил или отбирал. И да, это очень странно, что я помнил день его смерти. В тот день мы ездили в цирк, и когда вернулись, кто-то сказал, что дядю убили. У меня не получилось почувствовать, что он умер, ведь я только что вернулся из цирка, где были львы и акробаты, и, конечно, было сложно перестроиться.

Мой дядя, как и мой дед, водил грузовик. Он однажды взял меня покататься с ним, и мы поехали по каким-то дядиным делам. Долго колесили по городу, пока не пристали к какому-то магазину.

– Я быстро, – сказал дядя, выскочил из кабины и пропал минут на пятнадцать.

Сначала было занимательно сидеть и разглядывать прохожих через лобовое стекло, но ребенку легко почувствовать себя брошенным. Вглядываясь в каждого, кто выходил из магазина, и не узнавая в нем дядю, я запаниковал и принялся мелко всхлипывать. Я бы побежал следом за ним, но знал, что нельзя оставлять машину, да и скорее всего меня заперли. Я одиноко и тяжко переживал эту пятиминутную драму.