Последнее время

Письмари взглянули друг на друга, Эйди пожал плечом и сказал:

– Кул, поможешь? Нашли мы трехсмертник, а нам не дается. То ли не местные, то ли…

Он замолчал, глядя просительно. Как будто я местный, подумал Кул, но все-таки подошел, присел перед стебельком и попробовал ухватить его. Ощущение было странным, словно хватаешь ветерок: пока не свел пальцы, он есть, и вдруг как не бывало – за тем исключением, что стебелек бывал и оставался. Торчал справа или слева от хвата, будто Кул просто промахнулся.

– А если подкопать и вытащить? – спросил Кул, но тут же смутился. Земля вокруг стебелька была взрыта, да и руки Эйди и Ош не сами собой запачкались.

– Прости, ты нам не поможешь? – неожиданно сказал Эйди куда-то в сторону – не в ту, с которой вывалился Кул. – Без тебя, боюсь, не справимся.

Айви нехотя вышла из-за толстой осины – вернее, не вышла, а старательно ее обошла, будто ядовитую.

– Я Эйди, это Ош, – продолжил Эйди, как будто в обстоятельствах беседы не было ничего странного. – А тебя как зовут, прости?

Айви помолчала, зыркнула на Кула и неохотно ответила.

– Красивая куна у тебя, – одобрительно сказал Эйди, и издали донеслось злобное шипение, точно куница, которой не было ходу в рощу, слышала и понимала. – Грозная. Видишь ли, мы письмари, принесли для вашей Чепи послание и должны были в ответ этот корень взять, его для нас растили, а справиться не можем. Поможешь?

– Чепи пропала, – выпалила Айви так резко и грубо, что Кул вздрогнул и посмотрел на нее осуждающе.

– Кул нам сказал, – кивнул Эйди. – Найдется еще, дело молодое. Письмо-то ей мы оставим…

– От кого письмо?

– Прости, мы не должны говорить, только получателю. Кулу отдадим, он Чепи передаст.

– Посмотреть можно?

– Ты читать умеешь? – удивился Эйди, не дождался ответа и пояснил: – Попозже, пока, видишь, руки грязные. Так поможешь? У нас не получается выдернуть, а тебе, может, дастся: мары посадила, мары соберет.

Айви смотрела на стебелек с непроницаемым лицом.

Допрашивает, будто строг, подумал Кул с неудовольствием и стыдом. Будто право такое имеет. А ведь имеет, вдруг сообразил он. Она тут хозяйка, а мы все – нет. Но все равно грубо получается.

Айви подошла к стебельку, присела, поводила руками вокруг него, осторожно взяла двумя пальчиками за основание и медленно потащила из земли тонкий зеленоватый стебель, сплетение белесых нитей, собранную в кокон гроздь бурых клубней, покрытый мелкими шипами синеватый ствол, снова сплетенные в косицу красные нити и будто привязанный к концу косицы желтоватый граненый камушек. Его Айви вытягивала, уже встав на цыпочки и задрав руку к небу. Левой рукой она почему-то себе не помогала.

В просвете между деревьями, на который указывали сцепленные пальцы Айви, с воплем пролетел огромный черный ворон. Вздрогнул, кажется, только Кул.

Желтоватый камушек покачался, чиркая по ядовитым цветочкам борца, лиловым среди лилового. Айви, не опуская руки, спросила:

– Что это?

– Трехсмертник, – сказал Эйди, с трудом оторвав взгляд от камушка. – Лекарство. Очень нужное.

– Не слышала о таком.

Айви так и стояла на цыпочках, вытянув руку к пустому теперь небесному окошку, хотя сохранять такое положение и равновесие ей было непросто.

– Вам не надо, вы этим не болеете, – объяснил Эйди. – Не для вас растили. – И вежливо спросил: – Ты можешь нам его отдать?

Айви обвела взглядом его, Ош, Кула, прислушалась к еле слышной возне куницы, опустилась на пятки, быстро и ловко, но бережно намотала длиннющий корень на ладонь и, помедлив, протянула его Эйди. Ком получился огромным. Эйди принял его обеими руками и погрузил в подставленный Ош веревочный мешок. Мешок исчез в сумке Эйди. Письмарь растер ладони, прижав правую к груди, кивнул Айви, отряхивавшей совсем не испачканные руки, и сказал:

– Большое дело сделала, девочка.

Ош пробормотала что-то на картавом языке, Эйди кивнул и добавил:

– Благодарю, люди мары. Вы очень помогли. Теперь нам пора, простите.

Письмари повернулись и пошли.

Просто пошли прочь меж деревьями и быстро вышли на свет, обливший их и будто лишивший и краски, и спины, и головы, прежде чем стереть из этого мира. Навсегда.

А Кул останется здесь. Навсегда. Точнее, до самой смерти.

Прежде чем исчезнуть из вида, Эйди бережно оправил сумку, прощально махнул Кулу и зашагал в сторону берега.

И это все?

Кул отчаянно глянул на Айви, но она, щурясь, высматривала что-то меж деревьев в другой стороне, против солнца, стоявшего над ялом. Не куницу: та, судя по шевелению травы, мчалась за письмарями.

Даже зверюга стремится к Эйди, а ты стоишь, подумал Кул. Так если мне на прощание рукой помахали, возразил он. Почему на прощание, может, это просто взмах – или даже взмах приглашения. Тебя позвали, а ты стоишь. Хотя нужен им по-прежнему. И они тебе нужны.

И они же письмо для Чепи не передали!

Кул помчался, прыгая через корни и кустарник, выскочил на яростный свет, проморгался и побежал к Эйди, не обращая внимания ни на улетевший с шумом веток возглас Айви, ни на сунувшуюся под ноги и тут же отскочившую куницу, ни даже на Махися, который вдруг показался между рощей и спуском к реке, не в лад, как обычно, размахивая слишком длинными руками.


Потом.

Когда-нибудь.

Эйди и Ош ускорили шаг.

Кул понял, что его все-таки не ждут, замедлил шаг и без особой надежды крикнул:

– Я иду!

И они остановились.

Кул всхлипнул и рванул к письмарям.





5


Никто не знает, откуда на самом деле берутся орты. Вернее, кого ни спроси, знают все, но каждый говорит по-своему и иначе.

Одни говорят, что орт происходит из шевы, порчи, которую скатывают из срезанных ногтей или волос неприятеля, собственных соплей либо слюны, а также особой земли, прячут в берестяную коробочку, кладут под особое дерево, шепчут особые слова и убирают коробочку под печку. Через две луны в коробочке начинает скрестись ящерка или лопнувшая личинка, из которой выпрастывается костистая бабочка. Она каждую ночь бегает или летает к неприятелю и вредит ему: то сломает хвост корове или напугает ее так, чтобы молоко сразу было кислым, то разметает поленницу или стога, то надует угар через трубу, а дверь приклеит к косяку так, что не открыть. Живет шева недолго, луну-две, а подыхает, прилипнув к телу создателя – и у того появляется несводимое родимое пятно. Поэтому зловредных и мстительных мары узнают по родинкам неприятных очертаний. Но иногда, говорят, шева не дохнет, а находит новую прикормку и новый смысл в соседнем лесу или поле и там вырастает в небольшого тяжелого человечка, который всё знает, но ничего не может сказать, отчего ужасно страдает.

Другие говорят, что орт – двойник человека, который есть у каждого, просто обычно невидим. Он заменяет душу спящему или больному человеку, когда первая душа гуляет по пяти уровням неба, он рисует тень, отражение и следы человека, он бурчит в животе и засыпает в отсиженной ноге и он умирает вместе с человеком. Но если человека убивают подло и неожиданно, орт может не успеть умереть, и тогда он бессрочно и бессмысленно бродит по земле, жалуясь так горько, что от натуги может стать видимым, ощутимым и иногда очень опасным, потому что хочет отомстить за себя убитого и за себя забытого.

Третьи настаивают на том, что орт раньше был человеком, а стал нелюдем. Этих третьих больше всего, и они между собой никак не договорятся.

У каждого яла есть свой орт, утверждают самые настойчивые, иногда он виден, иногда нет, но он именно что орт, душа яла, оставшаяся от первого жителя яла, который первым в эту землю пришел, первым на ней поселился и первым в нее лег, а теперь следит, чтобы место было обжитым и угодным потомкам. С настойчивыми спорили нудные, как правило, упертые старцы и матери. Одни считали, что орты – это чуды, другой народ, живший здесь до мары, но разгневавший богов и спрятавшийся от их мести под землю, из-под которой почти не показывается: боги злопамятны и приметливы. Другие полагали, что орты всегда жили под землей и были ее хозяевами, но земля разочаровалась в подземных детях и отказалась от них в пользу тех, кто живет на поверхности. С тех пор орты тоскуют и просятся обратно к мамке, а она ими пренебрегает. Потому всякий орт ревнует к мары и к любому человеку. И ненавидит его.

Впрочем, большинство мары, не говоря уж о прочих людях, про ортов не слышало и слышать не хотело, ибо знало: никаких ортов нет.

Кул тоже это знал, почти всегда. Но с недавних пор он знал, что Махись есть. А орт он, чуд, странный человек или нелюдь безголосая и безымянная, было не так уж важно.

Махись – его спаситель и его друг. Единственный – ну, до сегодняшнего дня. Сегодня у Кула появились новые друзья. Настоящие. Это обстоятельство, конечно, не убирало из жизни Кула Махися. Он все равно друг. Пока, по крайней мере. Внезапный, туповатый и надоедливый даже больше, чем обычно.

Самое смешное, что никто из споривших, знавших и сомневавшихся не замечал Махися. Скользили по нему взглядом, проходили мимо, почти наступали на него – нечасто, но пару раз бывало, – и не замечали. Как не заметил сам Кул, когда падал в тот ручей, хотя позднее не раз видел Махися распластавшимся по дну родника или пруда и удивлялся: неужто можно не заметить выпученные глаза, болтающуюся по течению бородку и блаженно наглаживающие дно пальцы рук и ног, которые в воде словно расслаиваются так, что неверные отражения колыхаются и плавают поверх настоящих ладоней и пяток?

Письмари увидели Махися сразу. Оба.

Сперва они сами потерялись из виду, но Кула видели и ждали. Эйди усмехнулся, когда Кул, взмокший от усилий и отчаяния, выскочил на холм, часто задышал с облегчением и побежал помедленнее, а потом пошел к ним, стоявшим ниже по склону, видимо, так, чтобы не быть замеченными от Смертной рощи и от яла. Кул шел, стараясь не показывать обиды и не озираться на Махися. Тот с явным неудовольствием беззвучно выплясывал за спиной письмарей, время от времени болтаясь, как на качелях, между столбами рук, упертых кулаками в землю. Так он злился на Кула. Ноги у Махися при этом втягивались в туловище, а лицо делалось серо-бурым и сморщенным, как отваренная свекла.

Пусть себе злится, подумал Кул. Привычку завел. В прошлый раз обиделся на выструганную из ясеня основу лука, чуть раньше – на купоросовый рассол для кожи, который Кул завел в прилесном бочажке. Что оскорбило Махися теперь, Кул выяснять не собирался. Его ждали дела поважнее. Небо щедро, дождались.

Кул настиг письмарей и остановился, тяжело дыша. Он придумывал, что сказать. Если про письмо Чепи, то все тут и кончится. Кул получит ненужный ему и вряд ли нужный даже Чепи, раз она скрылась, листок в обмен на отказ от главного желания жизни, от самой жизни, от свободы. Нельзя о нем напоминать, значит. Но чего он бежал-то тогда?

Кул лихорадочно сочинял умный вопрос, а они ждали. Эйди терпеливо, Ош – поглядывая по сторонам, будто чая непогоды, хотя небо было чистым.

Кул не придумал ничего умного и сказал честное:

– Заберите меня.

– Куда? – спросил Эйди спокойно, будто этого и ждал.

– Куда угодно. Вы же к шестипалым сейчас? Вот туда.

– Ты не шестипалый.

– Ну… Вы тоже.

Эйди кивнул, хотел что-то добавить, но вместо этого спросил:

– Куда хочешь-то?

– В степь, – признался Кул тихо, сам не заметив, что говорит на родном языке, так, что получается «на волю».

Эйди, кажется, понял. Покосился на Ош, которая дернула ртом и снова отвернулась, и уставился на Кула, разглаживая и приминая бороду. Кул добавил, теряя уверенность:

– Я оттуда, мне туда и надо. А уйти не получается.

– А с нами получится?

Кул медленно вытер лицо рукавом, чтобы не заорать. Эйди прокартавил что-то длинное, Ош ответила коротко и решительно, повернулась и пошла к берегу. Запретила, с ужасом понял Кул. Колени ослабли, но плюхаться в траву было не по-мужски и не по-степному. Вот гадина, подумал он бессильно. А еще одета так же. Себе одной степь оставить хочет, что ли? Не гадина, а жадина?