Прежде чем мы стали чужими

– Она тоже изучает искусство?

– Да. Музыку. Она симпатичная.

– Ну и прекрасно.

Я слышал, как в телефонной трубке звенит посуда. Я подумал, если бы мама все еще была замужем за отцом, она бы не мыла посуду сама. Мой отец был успешным юристом в сфере развлечений, а мама преподавала искусство в частной школе за скудную зарплату. Они развелись, когда мне было четырнадцать. Отец сразу же женился снова, а мама так и не вышла замуж. Позже я решил жить с отцом и мачехой, несмотря на то что в крошечном мамином домике в Пасадене всегда было более уютно. Но у отца было больше места для нас со старшим братом.

– Ну и хорошо. Александр сказал тебе, что сделал Монике предложение?

– Правда? Когда?

– За несколько дней до твоего отъезда. Я думала, ты уже знаешь.

Мы с братом не разговаривали, особенно про Монику, которая когда-то была моей девушкой. Брат пошел по стопам отца и вот-вот должен был получить адвокатскую лицензию в Калифорнии. Он считал меня лузером.

– Рад за них, – сказал я.

– Да, они друг другу подходят. – Мы оба замолчали. – Ты тоже кого-нибудь встретишь, Мэтт.

Я засмеялся.

– Мам, с чего ты взяла, что я кого-то ищу?

– Только по барам не ходи.

– Я больше ходил по барам до двадцати одного, чем сейчас.

Лублю-девушка закатила глаза.

– Все, мам, пока, мне надо идти.

– Хорошо, милый. Звони мне. Мне интересно про Грейс.

– О’кей. Лублю, мам.

Уходя, я подмигнул девушке, которая не сводила с меня глаз.

– Я тоже тебя лублю, – рассмеялась она.





5. Ты была как свет




МЭТТ

Я убивал время, перебирая свое портфолио. Вообще-то я понимал, что надо было бы куда-то ходить и встречаться с людьми, но в настоящий момент мне хотелось встретить одну конкретную персону, и я ждал, что она куда-нибудь выйдет или откуда-нибудь придет. Не знаю, насколько прозрачны были мои намерения, но я оставил дверь приоткрытой, и мне было наплевать, особенно когда я услышал голос Грейс в коридоре.

– Тук-тук.

Я вскочил, пытаясь натянуть рубашку, но не успел – она ткнула в дверь указательным пальцем, и та открылась.

– Ой, извини, – смутилась она.

– Да ничего страшного, – я улыбнулся, распахивая дверь настежь. – Привет, соседка!

Она оперлась о косяк. Ее взгляд не спеша спустился с моего лица, пробежал по груди вниз, по свисающим джинсам и ниже, до самых моих черных ботинок.

– Классные у тебя… ботинки, – она снова смотрела мне в глаза, слегка приоткрыв рот.

– Спасибо. Не хочешь зайти?

Она тряхнула головой:

– Нет. Вообще-то я зашла спросить, не хочешь ли ты пообедать. Бесплатно, – быстро добавила она и, прежде, чем я успел что-то ответить, выпалила: – Тебе там даже приплатят.

– Что это за место такое, где приплачивают за обед? – приподнял я бровь.

Она рассмеялась.


– Верь мне. Пошли, надевай рубашку. Давай.

Я провел рукой по волосам, которые торчали в разные стороны. Ее глаза снова пробежали по моим рукам и груди. Мне было трудно отвести взгляд от ее лица сердечком, но я сделал усилие и стал смотреть на руки, которыми она размахивала. На ней были черное платье с цветочками, колготки и маленькие черные туфельки. Она пару раз качнулась на каблуках. Всем своим обликом она напоминала мне птичку колибри, такую маленькую, всегда трепещущую, всегда в движении.

– Дай мне минутку, – сказал я. – Мне надо найти ремень.

Я начал рыться в своем барахле на полу, но ремень никак не находился, а штаны тем временем практически сползли.

Грейс плюхнулась на кровать и наблюдала за мной.

– Что, нет ремня?

– Не могу найти.

Она вскочила и подошла к куче моей обуви возле шкафа. Вытащив шнурки из одной кедины и одной кроссовки, она связала их вместе.

– Это подойдет.

Я взял у нее этот импровизированный ремень и продел в шлейки джинсов.

– Спасибо.

– Не за что.

Когда я натянул сверху черную майку с Рамоном[4], она одобрительно улыбнулась:

– Отлично. Ты готов?

– Пошли!

Мы бегом спустились по лестнице с третьего этажа, и Грейс распахнула стеклянные двери. Выйдя на улицу, она раскинула руки и задрала голову, глядя в небо.

– Какой офигенный день!

Повернувшись, она схватила меня за руку. – Пошли, нам сюда.

– Мне пугаться? Это вообще далеко?

– Примерно шесть кварталов. И нет, нечего пугаться. Тебе там понравится. И душе твоей понравится, и животику, и кошельку тоже.

Я не знал никого старше двенадцати, кто бы так говорил – животик. Мы шли рядом, плечо к плечу, впитывая исходящее от асфальта тепло.

– Я слышал, как ты играла вчера ночью, – сказал я ей.

Она испуганно взглянула на меня:

– Слишком громко?

– Вовсе нет.

– Ко мне пришла Тати, моя подружка, и мы репетировали вместе. Она играет на скрипке. Надеюсь, мы не мешали тебе спать.

– Мне очень понравилось, Грейс, – серьезно сказал я. – Как ты научилась так играть?

– Я сама научилась. Мама купила мне виолончель на гаражной распродаже, когда мне было девять. Как ты знаешь, мы никогда не были особо богаты. На виолончели нет ладов, и чтобы играть, нужно очень чуткое ухо. Я просто слушала кучу всяких записей и потом пыталась повторить мелодию. Потом я еще научилась играть на гитаре и на пианино, в двенадцать. А в старших классах учитель музыки написал мне сумасшедшую рекомендацию, вот я сюда и поступила. Но весь прошлый год мне было страшно тяжело учиться, и я не уверена, что выдержу этот.

– Почему?

– Я ничему не училась по-настоящему, кроме игры в школьном оркестре, а тут сильная конкуренция. Я стараюсь изо всех сил, чтобы тянуть на уровне студийных занятий.

– А какую музыку ты любишь играть?

– Я люблю играть все. Я люблю рок-н-ролл и классику люблю тоже. Я люблю играть на виолончели, хотя это страшно больно и тяжело. Мне нравится, как ее звук может то рычать, то струиться. Когда я играю без смычка, это напоминает мне рокот камней, я прямо представляю себе, как ручеек бежит по круглым камушкам.

Я остановился. Она ушла на несколько шагов вперед, а затем обернулась:

– Что такое?

– Грейс, это очень красиво. Я никогда не думал о музыке вот так.

Она вздохнула:

– Эх, если бы одной любви было достаточно…