Реанимация судьбы

— Не заняты, Аделина Эдуардовна?

— Нет, проходите, Иван Владимирович.

Психолог поставил передо мной поднос с двумя чашками кофе — он всегда ходил за ним в реабилитационный корпус, знал, что я не пью растворимый. Забрав свою порцию, он уселся на диван, закинув ногу на ногу, и поинтересовался:

— Вы чем-то озабочены?

— Что — морщины заметнее обычного?

Иван засмеялся:

— Нет. Лицо какое-то чужое.

— Похоже, зашла в тупик, — призналась я, отодвинув папку с результатами на край стола и снимая с подноса чашку с дымящимся кофе. — Физиологически все в порядке, а результат отрицательный.

— Не всегда выздоровление зависит только от физиологии, — отозвался Иван. — Иногда при внешнем благополучии у человека внутри происходит что-то такое, что никак не дает организму мобилизовать силы на восстановление после операции.

Я никогда не была сторонницей подобных теорий и не особенно верила в связь физиологического и психологического, но в практике Иващенко имелось несколько примеров, заставлявших меня уменьшить свой скептицизм. Может, он и теперь прав?

— Хирурги не всегда имеют возможность заглянуть пациенту в душу, у них просто нет на это времени, — продолжал психолог, держа перед собой чашку на блюдце. — А ведь порой недостаточно лечить только тело. Больная душа просто не даст ему возможности поправиться. В конце концов, болезнь — это сигнал о проблеме, о том, что, возможно, что-то не в порядке.

Я невольно поморщилась — иногда Иващенко, что называется, «заносило», и он начинал нести какую-то антинаучную, с моей точки зрения, ерунду. Такое впечатление, что перечитал статусов в какой-нибудь соцсети.

— Иван Владимирович, может, вы зайдете в седьмую палату? — попросила я, чтобы он не забрался совсем уж в дебри. — Мне было бы интересно послушать ваше мнение.

— История на посту?

— Нет, у Василькова, он лечащий врач.

— Хорошо. Аделина Эдуардовна, скажите, а как попал в клинику доктор Авдеев?

Так, а вот и причина визита. Значит, сегодня у него была первая беседа с новым хирургом, и что-то там пошло не так, раз Иван не стал дожидаться второй и пришел ко мне.

— По рекомендации.

— А конкретнее?

— Басалаев порекомендовал, это его приятель, учились вместе. А что?

— Пока рано делать выводы, но мне показалось, что у Авдеева есть проблемы.

— Ой, покажите, у кого их нет!

— Но обычно люди на сеансе у психолога говорят о них, а не пытаются сделать вид, что это не так.

— Бросьте, Иван Владимирович. Вы же первый и являетесь довольно яркой иллюстрацией того, что не все и не всегда склонны говорить о своих проблемах.

Иващенко покраснел, вспомнив, как сам признался мне в том, что его пациентка выбросилась из окна, только в тот момент, когда ситуация повторилась уже в моей клинике. К слову, это была моя подруга Оксана, которой Иващенко потом здорово помог, словно компенсируя себе то, первое, самоубийство пациентки.

— Здесь немного другой случай. Мне кажется, корни его проблем лежат в детстве.

— Типичная реакция психолога, — улыбнулась я. — Во всем, что с нами происходит, виновато наше детство.

— Не совсем так. Но в ситуации Авдеева именно в детстве случилось что-то, о чем он до сих пор не хочет говорить. И это его гнетет. Но говорить об этом Авдеев не хочет.

— Может быть, ему просто нужно время? Все-таки новый коллектив, новые условия работы, да и специализацию он получил не так давно, переквалифицировался с кардиохирургии. Кстати, а вам не кажется странным такой поворот? — вдруг спросила я, глядя на Иващенко в упор. — Проработать несколько лет в такой перспективной области, считаться одним из лучших — и вдруг взять и уйти в пластику?

— История знает массу примеров, — улыбнулся Иващенко. — Да вот хотя бы супруга вашего взять.

— Матвей был общим хирургом.

— А я не об этом. Ведь он был блестящим пластиком, насколько я понял из разговоров в ординаторской. К сожалению, я мало знаком с вашим супругом, чтобы знать его с профессиональной точки зрения. Но коллеги-то врать не станут. И променять практическую деятельность в области, где у тебя все было отлично, на преподавательское кресло в академии… — Иващенко развел руками. — Тоже странно, правда?

У меня внутри снова всколыхнулось то, что я так старательно давила все два года с того момента, как Матвей после ранения в грудь принял решение больше к столу не вставать. Надо же — только на днях об этом думала, кажется, даже сегодня с утра…

— Это решение не было спонтанным. Физическое состояние не позволило продолжать работать, потому Матвей и ушел.

— Но вам-то это кажется неправильным?

— При чем тут мое мнение? Он взрослый человек, вправе выбирать, где работать и кем.

— Вы лукавите, Аделина Эдуардовна, — уличил меня психолог, и я подумала, что все время в наших разговорах забываю о его специальности. Врать я умею довольно плохо, и ему не составляет большого труда эту ложь заметить. — Вы до сих пор не можете смириться с тем, что супруг бросил то, что получалось у него практически безупречно. Вам кажется, что принятое им решение неверно, и вы подсознательно пытаетесь повлиять и заставить его изменить.

— Ну, неправда! Я ничего не пытаюсь изменить, да это и бесполезно. Матвей так решил — мне осталось только принять.


— Принять — да, но смириться… — Иващенко покачал головой. — Смириться с тем, что лично вы считаете неправильным, вам, Аделина Эдуардовна, никак не удается.

Я вдруг разозлилась. Манера Ивана вот так бесцеремонно порой влезать в мою голову во время разговоров за чашкой кофе раздражала с первого дня, я неоднократно просила его не превращать наши беседы в сеансы психоанализа, но Иващенко нет-нет да и забывался, что вызывало у меня приступы гнева и паники одновременно. Как будто я боялась, что почти прозрачные глаза психолога видят меня насквозь, а это крайне неприятно.

— Иван Владимирович, — начала я, закипая.

Иващенко уже довольно хорошо меня изучил, а потому поднял вверх руки:

— Я понял, Аделина Эдуардовна. Закругляюсь. А насчет Авдеева… думаю, мне удастся со временем его разговорить.

— Постарайтесь. Будет жалко, если из-за каких-то детских травм мне придется попрощаться с перспективным хирургом.

Иващенко поднялся с дивана, забрал обе чашки и поднос и покинул кабинет, оставив меня вновь давить в себе негодование, досаду и — что греха таить — обиду на Матвея за принятое пару лет назад решение.





Надежда


Август

— Ну что, курица, когда деньги возвращать начнешь?

Я ускорила шаг, втянула голову в плечи и пожалела, что не взяла наушники — могла бы сейчас включить музыку на всю громкость и не слышать противного голоса за спиной.

Молодой мужчина в голубой ветровке и синих джинсах шел за мной от самого подъезда и то и дело произносил какую-то угрожающую фразу.

Он не приближался ко мне настолько, чтобы я могла расценить это как домогательство и закричать, но шел на таком расстоянии, чтобы я могла отчетливо слышать то, что он говорит.

— Думаешь, у нас терпение железное? Погоди, вот надоест базарить, начнем действовать.

Какого черта я вообще вышла на улицу?! Ведь Светка сказала, что приедет и привезет продукты, зачем было идти самой? Не сделала бы мне погоды эта бутылка молока, из которого я собиралась испечь блинчики и нафаршировать их остатками вареной курицы и рисом. Хотела встретить подругу горячим ужином, а как же…

Мужчина не отставал от меня, так и держался на расстоянии трех шагов — наверное, со стороны ничего необычного в этом не было, ну, подумаешь — идет мужчина по своим делам позади женщины. Если бы не то, что он говорил… Из переулка показался наряд полиции, и я решилась. Ускорив шаг, я направилась к ним и попросила:

— Помогите, пожалуйста. Меня преследует вот этот человек. — Обернувшись, я поняла, что выгляжу дурой — моего сопровождающего нигде не было. — Ой…

— Неудачный способ завести знакомство, девушка, — хохотнул один из патрульных. — Но оригинальный. Телефончик оставите?

— А… что? Извините, — опомнилась я. — Извините, мне показалось…

Я обогнула патрульных и устремилась к крыльцу супермаркета, надеясь, что ни они за мной не пойдут, ни тот мужик не объявится — наверняка понял, что я за помощью, и свернул то ли в табачный магазин, то ли просто в подворотню.

Оказавшись в магазине, я почувствовала некоторое облегчение — тут, в конце концов, люди, да и камеры видеонаблюдения тоже, так что со мной ничего не произойдет. Толкая перед собой тележку, я рассеянно оглядывала полки и никак не могла сообразить, что же нужно — растерялась и не могла собрать мысли в кучу.

— Так, Надя, спокойно, — пробормотала я вполголоса. — Начнем сначала. В холодильнике вареные грудки и рис, немного грибов… так… это начинка для блинов. Молока нет, муки тоже… идем в молочный отдел.

Мне всегда помогало, если я произносила что-то вслух — даже работая, старалась использовать эту особенность, на слух любая проблема воспринималась иначе, и решение находилось почти сразу. Я работала редактором в одном интернет-издании, это давало мне возможность не выходить из дома, а отсылать материалы по электронной почте. Деньги небольшие, решить с их помощью свалившиеся на мою голову проблемы, конечно, невозможно, но хоть что-то… Это, плюс поддержка Светки и ее мамы, давало мне возможность выжить.

В тележке оказался пакет самого дешевого молока, килограммовый пакет муки, маленькая баночка сметаны. Страшно хотелось мармелада «лимонные дольки», но это, увы, было уже расточительством. Зарплата придет только через неделю, и надо как-то еще до нее дотянуть.

Я уже направилась к кассам, когда путь мне преградил тот самый мужчина в голубой ветровке. Я почти уперлась в него тележкой, отскочила, пробормотав извинения, а он, перекидывая из руки в руку пачку перетертых томатов, вдруг ухмыльнулся, сделал шаг и сжал пачку в кулаке так, что она лопнула, а содержимое выплеснулось на мои белые кроссовки отвратительной красной жижей. Бросив пачку мне в тележку, мужчина развернулся и спокойно пошел к выходу, а я, как завороженная, смотрела на испорченные кроссовки и прикидывала, сколько могла стоить эта клятая пачка томатов. Наверняка больше, чем я готова заплатить…

— Алло, деятель! — вдруг раздался мужской голос. — Я тебе, тебе! — Меня обогнул высокий широкоплечий мужчина в толстовке и спортивных брюках. Он догнал моего остановившегося обидчика и произнес: — За хулиганство хочешь присесть?

— Какое хулиганство? — широко улыбнулся тот. — Деваха пачку помидоров раздавила, я-то при чем?

— Я спросил — извиниться за хулиганство не хочешь?

— Да пошел ты! — огрызнулся мой преследователь и повернулся, чтобы уйти, но тут же оказался на полу, придавленный сверху коленом мужчины в толстовке. — Ты че?! Отпусти, сказал!

— Безусловно, — кивнул он. — Только сперва ты извинишься, а потом рассчитаешься за то, что испортил. Внятно объясняю?

— Да тебе что надо-то?

— Не люблю, когда девушек обижают — так устроит?

Мужчина в толстовке помог моему преследователю подняться и повел его к кассе, прихватив мою тележку и кивком головы велев идти следом. Я так оторопела, что послушно пошла, не понимая, что вообще происходит. У кассы, произведя все расчеты, он выпустил руку обидчика и посоветовал:

— В другой раз хорошо подумай. А теперь быстро скройся, чтобы я тебя через минуту не нашел.

Мой преследователь не заставил себя упрашивать и покинул супермаркет, даже не оглянувшись в мою сторону.