Самый страшный след

— Половина второго ночи.

— Черт… Поздновато, однако… Твоя Валентина согласится доехать с нами до клиники?

— Конечно, согласится! Она у меня женщина понятливая!

— Вот и здорово, Саша! — обрадовался Старцев. — Собирайтесь и ждите. Минут через тридцать я подскочу на служебной машине.





Глава шестая




Смоленск

Сентябрь 1941 года

Вывалившаяся из общего строя пара «Юнкерсов» прошла вдоль железной дороги и сбросила несколько бомб небольшого калибра. Набирая скорость и зловеще покачиваясь, они упали между железной дорогой и лесом, где долгое время стоял немногочисленный цыганский табор.

Две бомбы разорвались рядом с опушкой леса, отчего с оглушительным треском рухнуло высокое дерево.

Другая пара бомб угодила в центр поляны, где люди торопливо снимались с насиженного места и готовились эвакуироваться на восток.

В один миг все вокруг перемешалось: встающие на дыбы лошади, переворачивающиеся повозки, горящие шатры, кричащие люди и летящие комья земли.

За минуту до налета Яков Чернов помог жене забраться в подготовленную к поездке кибитку. Следом поднял и передал ей двух малолетних детей. Оставалось погрузить несколько узлов, и можно было трогаться в путь — следом за растянувшимся вдоль железной дороги обозом. Понимая надвигавшуюся с запада опасность, люди тем не менее оставались собранными и спокойными; они сворачивали шатры, проверяли сбруи, укладывали в повозки имущество… Откуда-то издалека доносилась канонада, но она их не пугала. И вдруг все разом переменилось — в небе послышался нарастающий гул моторов и отвратительный вой падающих бомб.

Почти одновременно грохнули четыре взрыва: два ближе к лесу, а два в самой гуще метавшегося народа.

Два молодых жеребца вырвали из рук Якова поводья и понесли вдоль железной дороги к городу. Позабыв об узлах, Яков бросился следом, но вскоре понял: обезумевших коней, впряженных в кибитку, ему не догнать.

Взбежав по откосу на железнодорожную насыпь, Яков остановился. От тяжелого дыхания грудь ходила ходуном; он был растерян, напуган и не понимал, как быть дальше.

Между тем самолеты, описав первый круг, заходили на следующую атаку. Но Яков будто не замечал их. Остатки табора — те, кто не успел прижаться к железной дороге и двинуться на восток, рассыпались по большой поляне; некоторым повезло, и они успели спрятаться в лесу.

Позади снова раздались разрывы. Яков, сообразив наконец, куда понесли кони и какой дорогой их сподручнее догнать, побежал в сторону северо-западной окраины города.





* * *


Поздним вечером, когда в городе стихли выстрелы и догорели несколько деревянных домов, отец Илларион попрощался с алтарником Акимом и осторожно покинул храм Иоанна Богослова, бессменным настоятелем которого прослужил двадцать последних лет.

Помимо него, в храмовой прислуге числились двое: диакон Филарет и послушник Аким. Диакон был сильно хвор, о нем отец Илларион побеспокоился загодя, отправив его вместе с тремя престарелыми родственниками из прифронтового Смоленска в Ново-Никольское под Вязьмой. Хотел отправить и блаженного Акимушку, но тот наотрез отказался, сетуя, что храм останется без должного присмотра.

Потому-то нынче Илларион и негодовал от равнодушия и трусости местной власти. Разве нельзя было, располагая временем и большим количеством транспорта, побеспокоиться о людях и с разумной расторопностью вывезти их в безопасное место?

— Все можно сделать вовремя и по уму, коли совесть имеется, — крестясь, шептал священник. — А у таких нелюдей, как Пономаренко, ее отродясь не было…

Скромный домишко его находился в квартале от храма на кривой и горбатой улице Красина. Ранее, ежели отцу Иллариону не встречались по пути прихожане, дорога в один конец занимала минут восемь-десять. Теперь же, когда в городе находились оккупанты, приходилось идти осторожно: с оглядкой, прислушиваясь к каждому звуку.

В левой руке отец Илларион держал крохотный сверток, в котором находились лоскут чистой белой материи, сложенный в несколько раз марлевый бинт, пузырек йода, пара кусков крупной поваренной соли. Все это предназначалось для лечения раненого красноармейца, спрятанного три часа назад в невзрачном сарае на дальнем краю участка.

Улицы в городе оставались пустынными, артиллерийская канонада откатилась дальше на восток вслед за отступавшими войсками Красной армии. Вступившие в город части вермахта занимались размещением и хозяйственными вопросами, оставив рыскать по улицам патрули и наряды военной полиции.

Ничего этого отец Илларион не знал. С юных лет посвятив свою жизнь служению Богу, он был далек от всего мирского и тем более от военного.

Преодолев половину пути, он вдруг резко остановился — впереди скрипнула калитка. Небо давно утеряло краски, вдоль улиц не горел ни один фонарь, и поэтому полагаться приходилось только на собственный слух.

За одну секунду сознание потрясли самые страшные предположения: немецкий патруль, квартирмейстеры, активизировавшиеся бандиты…

С тем же скрипом калитка закрылась, послышались торопливые шаги, и через секунду из темноты вынырнула могучая мужская фигура.

Священник тотчас узнал одного из прихожан — Григория Грошева.

— Григорий? — шепотом окликнул его священник. — Ты почему здесь?


— Отец Илларион?.. — испуганно пробормотал тот. — Да я вот… к знакомому заходил.

Священник заметил на горбу у Григория больших размеров узел.

— К какому знакомому? Здесь живут Ильины. Они ушли из города — я сам видел.

— Вроде да… ушли… Так я это… — мямлил здоровяк.

Наконец отец Илларион прозрел и негромко воскликнул:

— Григорий, неужто мародерствуешь?

— А вам-то что, преподобный? — шепотом взвился мужик. — Какая вам разница? Не я возьму, так немец придет и разграбит!

— То немец, а сейчас грабишь ты! Как же тебе не стыдно?! Вот вернутся Ильины, а ты у них все подчистил!

— Стыдно — не стыдно… — проворчал Григорий. — Потом Бог рассудит. Я, можа, для Ильиных и стараюсь — спасаю их имущество от немчуры…

С этими словами он шагнул в сторону и исчез в непроглядном мраке…

Священник знал крутой норов здоровяка Грошева. Знал, что он часто прикладывался к рюмке и в пьяном виде терял над собой контроль: то скандалил с соседями, то поколачивал супружницу Анастасию. Догадывался священник и о том, что отныне нажил себе врага.

Однако надо было поскорее проведать и накормить раненого красноармейца. Перехватив поудобнее сверток, отец Илларион зашагал в сторону дома.





* * *


Около полудня красноармеец, получивший на позициях легкое ранение в ногу, одним из последних ковылял по улицам Смоленска. Заполненные людьми и грузами автомобили проносились мимо. Сжалился и остановился только один старичок, управлявший подводой.

— Хромаешь, служивый? — приподнял он в знак приветствия выцветший картуз.

— Да, зацепило слегка, — отмахнулся тот.

— Давай мы тебя до станции Духовской доставим. Там, я слышал, санитарный поезд дожидается.

Солдат удивленно посмотрел на груженую подводу.

— Так куда ж?

Подвода и впрямь была доверху забита пожитками, среди которых еле помещались старуха, молодая женщина и двое детишек.

— А мы Пелагею попросим пешочком прогуляться. А, Пелагея?

Предложение было адресовано молодой женщине. Та принялась неуклюже сползать с телеги, и тут только солдатик заметил ее выпуклый живот.

— Э, нет, сиди на месте, бабонька, — остановил он ее. — Спасибо сердечное, отец, но я уж сам как-нибудь.

— Ну, как знаешь.

— Сколько до станции?

— Да верст пятнадцать будет. Дойдешь?

— Доковыляю.

— Ну, бывай, солдатик. Но, милая!..

Хлестнув лошадь вожжами, старик двинулся дальше. Перемалывая раскаленную пыль, заскрипели тележные колеса.

Красноармеец захромал следом…

Однако долго он идти не смог — от большой потери крови начала кружится голова, одолевала слабость. Оглядевшись по сторонам, он отыскал тенек под ивой, присел и принялся разматывать обмотки, чтобы промыть рану водой из фляги…

Рана кровоточила, распухла и болела все сильнее. Прижав к ней последний кусок чистого подшивочного материала, красноармеец намотал обмотку, поднялся и попытался продолжить путь. Не вышло. Сделав несколько шагов, он почувствовал, как повязка снова набухает, а в башмаке собирается горячая влага.

Солдатик снова остановился и завертел головой. Дорога была пуста — последние автомобили и подводы уже покинули Смоленск.

Сунув руку в карман, боец извлек три последние обоймы к трехлинейной винтовке. Пятнадцать патронов. И больше ничего — ни гранат, ни штыка, ни ножа.

Тяжело вздохнув, он принялся обдумывать свое незавидное положение…