Самый страшный след

Васильков с Егоровым в начале разговора оставались на приличном удалении. Затем, пуская по ветру табачный дымок, стали потихоньку приближаться к свежему захоронению. Движение не укрылось от Сермягина. Покрутив головой, тот вопросительно глянул на Старцева.

— Не волнуйся, — успокоил тот. — Эти ребята со мной. Мы из МУРа.

Достав удостоверение Московского уголовного розыска, он развернул его перед ивалидом.

— Ты, Иван Лукич, верно, слышал, что отец Илларион помер не своей смертью?

— А то как же! Тут только об этом и судачат. Найти бы этого гада! Я бы лично ему шею свернул вот этими руками!.. — Он потряс в воздухе натруженными ладонями.

— Вот и мы, Ваня, хотим его найти. Очень хотим! Помоги нам, а?

— Да я бы с радостью! Только чем же? Как помочь-то? — оживился Сермягин.

— Расскажи, к примеру, давно ты был знаком с отцом Илларионом?

— Почитай, с сорок первого года. С сентября, как немец нашу оборону под Смоленском прорвал.

— А при каких обстоятельствах вы познакомились?

— Это можно рассказать, — взгляд его сразу потеплел. Правая рука нырнула в бездонный карман галифе и выудила оттуда поллитровку со стограммовым граненым стаканчиком и свертком. — Я тут… в общем, помянуть хотел отца Иллариона. Не откажете?

— Зачем же отказывать? С покойным мы знакомы не были, но уверены: человек он был честный, правильный.

— И, главное, с доброй душой, — добавил Васильков.

Глаза у Сермягина снова повлажнели.

— Вот это вы сейчас правильно сказали, — кивнул он и принялся ковырять на бутылочном горле сургучную пробку. — Если бы не он — не стоять мне сейчас тут и не разговаривать с вами…

— Давай помогу, — предложил Егоров.

Солдат отдал ему бутылку, стаканчик вручил Василькову. Сам же развернул газетный сверток, в котором оказался ломоть ржаного хлеба, пучок зеленого лука, головка чеснока да пара яиц.

Приняв наполненный стаканчик, Сермягин оглянулся на свежий могильный холмик, обрамленный полевыми цветами, смахнул ладонью слезу и тихо произнес:

— Земля тебе пухом, отец. До смертного часа буду тебя помнить…

Опрокинув стопку, он отломил кусочек хлеба, понюхал и стал жевать. Потянулся к предложенной папиросе.

Старцев, Васильков и Егоров тоже поочередно помянули отца Иллариона.

Затянувшееся молчание прервал рассказ Сермягина.

— Пуля порвала мне мышцы ниже колена. Как я ни перетягивал рану обмотками, кровь все одно текла. Да так, что в башмаке хлюпало, за мной только темный след по дороге оставался. Доковылял я кое-как до Смоленска, прошел его кружной улицей вдоль железной дороги. И тут чую, не могу дальше идти. Ноги ватные, в глазах туман, пустой живот наружу выворачивает. Присел я в тенек под ивой, допил последнюю воду из фляги, посчитал патроны для моей трехлинеечки… В общем, доложу я вам, положение мое было хреновым. Хоть снимай ботинок и стреляйся. И вдруг вижу, дорогу позади меня перебегает священник в рясе. Думал, померещилось от кровопотери. Пригляделся: точно — священник…

Дойдя до этого момента, Сермягин запнулся, посмотрел в чистое небо и севшим от тяжелых переживаний голосом произнес:

— Видать, Боженька тогда увидел мои страдания и послал мне его в помощь.

— Отец Илларион? — тихо спросил Васильков.

— Да, он…





Глава седьмая




Смоленск

Сентябрь 1941 года

Беззвучно открыв калитку, отец Илларион проскользнул на участок, отделенный от дороги узким палисадником. Сразу за палисадником стоял простенький деревянный домишко с неказистым крыльцом. Вдоль дома тянулась тропинка на задний двор, на дальнем краю которого, за яблонями, виднелся кривой сарайчик для хранения садового инструмента и старого велосипеда.

Под мышкой старик держал сверток с лоскутом чистой хлопчатобумажной материи, марлевым бинтом, пузырьком йода и парой кусков поваренной соли. За всем этим, невзирая на темноту и смертельную опасность, настоятелю пришлось бежать в храм, где он изредка оказывал прихожанам первую медицинскую помощь.

Поднявшись по ступенькам крыльца, священник тихо отпер замок и вошел в сени. Не зажигая керосиновой лампы, что стояла у крохотного оконца, он прошел в горницу…

Еще засветло отец Илларион возвращался из райкома и обнаружил на одной из улиц Смоленска раненного в ногу красноармейца. Тот истекал кровью, ослаб и не мог самостоятельно передвигаться. Пришлось отцу Иллариону взвалить его на себя и, хоронясь у почерневших заборов, с большим трудом тащить к дому.


Стоявший на берегу Днепра храм находился дальше от городского центра, поначалу старик хотел отнести красноармейца туда. В храме был послушник Акимушка — добрый и заботливый человек. Он бы присмотрел, поухаживал за раненым. Но Илларион был наслышан о бесчинствах немецких солдат в захваченных городах и понимал, что от обысков и арестов православный храм никого не убережет.

Красноармейца он спрятал в своем сарае. Сразу же, пока позволяло естественное освещение, осмотрел рану, промыл ее и наложил временную повязку из чистой материи. Оставив бойцу ломоть хлеба с кружкой сладкого чая, побежал в храм к Акимушке за йодом, солью и перевязочным материалом.





* * *


Оказавшись в горнице, священник первым делом задернул занавески, потом подпалил фитиль керосиновой лампы — без ее слабого желтоватого света он не нашел бы, что требовалось для врачевания раны. Затем он вскипятил воду и начисто отмыл небольшое керамическое блюдо, на дно которого уложил два куска поваренной соли. Залив их горячей водой, тщательно размешал и опустил в насыщенный соляной раствор лоскут чистой хлопчатобумажной тряпицы.

Прихватив лампу, отец Илларион перетащил в сарай керамическое блюдо, йод, бинт и старую ватную телогрейку, в которой зимой расчищал перед крыльцом снег.

Кровотечение Ивану Сермягину (так назвался красноармеец) к тому времени удалось остановить. Он съел хлеб, выпил сладкий чай и чувствовал себя немного лучше.

— Как ты себя чувствуешь? — Отец Илларион приложил ладонь к его лбу.

— Получше. Спасибо вам, отец.

— Много не говори. Сил у тебя пока маловато.

Жара не было. Священник переложил инструмент из угла сарая и, постелив там телогрейку, устроил удобную лежанку.

— Перебирайся сюда. Тут будет поудобнее.

Сермягин переполз на новое место, а старик установил рядом лампу, снял с его ноги повязку и обработал йодом голень вокруг раны. Дав йоду подсохнуть, он вынул из раствора хлопчатобумажную ткань, слегка отжал ее и наложил на рану.

Красноармеец сдавленно застонал от боли, но потом, чтобы не закричать во все горло, зажал рот ладонью.

— Терпи, сын мой, терпи. Я знаю: это верное средство, — приговаривал священник. — Оно поможет избежать гангрены. Дня через три-четыре рана очистится и начнет подживать…

— Терплю, отец, терплю. Кто вы? Рассказали бы о себе. И вам дело, и мне отвлечься.

Отец Илларион присел рядом на край телогрейки, вздохнул и принялся рассказывать о своей жизни…





* * *


Два последующих дня немногочисленные жители оккупированного Смоленска старались не покидать своих домов. Фронт с канонадой и бомбежками ушел на восток, однако в городе спокойствия не добавилось: по улицам и переулкам беспрестанно тарахтели стаи мотоциклистов, рыскали патрули. Изредка гремели выстрелы и слышались отрывистые команды на «лающем» немецком языке. Солдаты и офицеры задерживали всякого, кто казался им подозрительным. Врывались в дома, устраивали обыски и допросы.

Этого-то и боялся отец Илларион. Потому сидел тихо дома и впервые за долгие годы не отправился на службу в храм. К чему? Все равно часть прихожан покинула город, а оставшиеся вряд ли отважились бы выходить на улицу.

Бог миловал — никто из оккупантов за это время не обратил внимания на скромный деревянный домишко с сатиновыми занавесками на подслеповатых окнах. Относительное спокойствие предоставило священнику возможность ухаживать за раненым красноармейцем: регулярно осматривать рану и кормить нехитрыми продуктами, которые имелись в запасе.

Рана на ноге Сермягина не воспалялась, но и не спешила затягиваться. Покраснение вокруг исчезло, рваные края стали белесыми. Боли Иван практически не ощущал: лишь при неудачном движении или задевая покалеченное место во сне, приглушенно стонал.

Отец Илларион никогда по-настоящему не врачевал, а медицинская помощь, которую он оказывал прихожанам, ограничивалась весьма скудным набором: обработкой и перевязкой ссадин и порезов, изготовлением настоек от мигрени, слабости или закупорки кишечника. Ну а по-настоящему хворым он рекомендовал обращаться к серьезным докторам. Благо в Смоленске за последние годы открылись две дополнительные больницы.





* * *


Однажды ночью относительный покой на тихой улочке Красина нарушил лай собак, треск мотоциклетных двигателей и беспорядочная стрельба.

Намаявшись с раненым, священник к тому времени спал. Услышав шум, он моментально отогнал сон, встал с постели и чуть отодвинул занавеску на окне.

Напротив соседнего дома светили фары мотоциклов и двигались огоньки ручных фонарей. В желтом свете мельтешили тени людей. Слышались команды немецких офицеров.

— Господи… неужели? — побормотал отец Илларион.

По оконцу полоснул луч света. Старик отпрянул, перекрестился.

Тихонько отойдя в глубь комнаты, он застыл на одном месте, тихо шепча:

— Что же делать? Что предпринять? Ведь найдут! Ведь отыщут моего Сермягина…