Самый страшный след

— Помним, помним… Страшные были годы…

— Выменивали мы продукты — как могли помогали умирающему населению Смоленска, — продолжал священник. — С продуктами обратно возвращаться по дорогам опасались. Грабили и убивали тогда за них безбожно. Потому пробирались лесами да болотами, вдали от чужих глаз.

— Выходит, знаете дорогу к нашим?

— Проведу, — уверенно пообещал старик. — Этой же ночью и надо отправляться. Тебе, — кивнул он Якову, — надобно искать семью, а тебе, Ваня, поскорее попасть к хорошим врачам.

Рассуждал Илларион спокойно и убедительно. Возражений не последовало.

— Ну и славно, — поднявшись, священник отряхнул рясу от соломы. — Пойду собираться. В дороге многое может пригодиться.

— А как же с Иваном-то? — поинтересовался цыган. — Неужто сам поковыляет?

— Зачем же сам? При храме удобная тележка имеется, мы в ней уголь с дровами возим. В ней и повезем нашего Ваню…





* * *


Незадолго до захода солнца отец Илларион тихо приоткрыл калитку и вышел на улицу. Оглядевшись по сторонам, подобрал рясу и торопливо зашагал к храму…

Дома он ни минуты не сидел без дела и успел подготовиться к дальнему и непростому переходу из Смоленска в Вязьму. Первым делом он достал из-за иконы единственную имевшуюся у него драгоценность — доставшееся от матери золотое кольцо с красным камнем. Отправившись к бабке Агафье, он выменял на него кусок сала, каравай хлеба, дюжину яиц и ведро картофеля. Притащив все это домой, вскипятил воду, сварил яйца. Затем уложил все продукты в старый солдатский вещмешок, прибавив туда алюминиевый котелок, столовый ножик, спички, соль и пару литровых бутылей чистой колодезной воды. В другую торбу старик упаковал остатки перевязочного материала, пару льняных рушников, кусочек мыла и бутылку с приготовленным отваром лечебных трав. Оставшееся место заполнил спелыми яблоками белого налива.

Теперь ему необходимо было уладить последние дела, за этим он и торопился к храму.

В городе, или, по крайней мере, в его центральной части, в этот день стояла тишина. Ни выстрелов, ни лая собак, ни плача с криками, ни отрывистых команд на немецком языке. В небе изредка гудели самолеты, но захваченный Смоленск их теперь уже не интересовал — они сбрасывали свой смертоносный груз где-то восточнее города.

Старик ступил на территорию храма, когда солнце коснулось лесистых взгорков за Александровским прудом.

Первым делом настоятель обошел храм и приблизился к белокаменной ограде. Еще издали он заметил две кучи свежевырытой земли. Там зияла большая яма: восемь шагов в длину, четыре в ширину и глубиной около метра.





* * *


Тяжелую и скорбную работу отец Илларион и Акимушка закончили, когда город окутали густые сумерки. Все двенадцать убиенных были перенесены из оврага и уложены в общую могилу. На лицо каждому священник положил белую тряпицу.

— Вместе померли, вместе и лежать будете, — вздохнул старик, промокая платком вспотевший лоб.

Коротко помолившись у могилы, он кивнул послушнику:

— Закапывай, Акимушка.

Тот принялся работать лопатой…

Закончили с захоронением вовремя. Священник постоял у невысокого холмика, перекрестился.

— Запомни, Аким: никто не должен знать о том, что мы с тобой похоронили здесь этих людей. Никто!

— Никто. И никогда, — повторил блаженный.

— И о криках забудь. О плаче и о стрельбе также не вспоминай. Не было этого.

— Не было…

— А теперь, сын мой, ступай за тележкой, в которой мы в холода возим уголь и дрова.

Вскоре стукнула дверь небольшой хозяйственной постройки, где хранились дрова с инструментом. Послышался знакомый скрип старых колес.

— Так не годится, — прошептал отец Илларион. — Вези ее к воротам. А я схожу за лампадным маслом.

Спустя несколько минут он вышел из храма с небольшой бутылочкой в руках. Заперев двери на ключ, старик аккуратно смазал маслом металлическую ось тележки. Скрип исчез.

— Другое дело. Пошли.

Они вышли за ворота храма и направились по улице Красина к дому отца Иллариона.

Вокруг по-прежнему было тихо. Сумерки превратились в непроглядную темень. Лишь кое-где светились тусклыми желтыми пятнами окна в домах.


Шли молча. Впереди налегке вышагивал священник. За ним катил тележку послушник. Он никогда не задавал вопросов, просто с дотошной аккуратностью выполнял любые поручения. При этом не рассуждал, не вдавался в подробности, в душу с расспросами не лез. И, пожалуй, сейчас отец Илларион по-настоящему оценил его молчание, ибо на некоторые вопросы ответов у него определенно не было.



Москва

Август 1945 года

Сермягина доставили на автомобиле прямо до места жительства — в небольшой поселок с названием «Заветы Ильича». Хотели подвезти к школе, да на главной улочке навстречу попался трофейный мотоциклет поселкового председателя Павла Андреевича Судакова.

— Останови, — попросил водителя Старцев. — Мой знакомец. Помогал по одному делу…

Майор вышел из машины, поприветствовал председателя, пятидесятилетнего мужчину, поблагодарил за понимание с Сермягиным.

Судаков расспросил о здоровье, о делах, осторожно предложил:

— Может, чайку со свежим хлебцем и медком нового урожая? Вон моя контора — на углу улицы.

Старцев поглядел на часы. Вечерело. В отделе управления в данный момент работали Олесь Бойко и Вася Егоров. Первый инструктировал сотрудников охраны, которым завтра предстояло дежурить в больнице на Соколиной Горе. Второй занимался архивными делами предателей, служивших под немцами в оккупированном Смоленске. Баранец, Горшеня и Ким встречались с Шандором в мытищинском таборе. Саша Васильков провожал Валентину домой. Вроде все при деле. До встречи в отделе, назначенной на двадцать один час, время было.

— Не откажусь, — согласился Старцев. И, открыв заднюю дверцу автомобиля, протянул руку: — Ну, прощай, Иван Лукич. Спасибо тебе за помощь. Приятно было познакомиться.

Тот крепко пожал майору руку:

— Обращайся, тезка, хорошим людям завсегда рад помочь.

Старцев обратился к водителю:

— Отвези его до школы и подъезжай к конторе председателя.





* * *


На самом деле горячий чай и свежий хлеб с медом Ивана интересовали меньше всего. Просто хотелось поговорить с человеком, занимавшим беспокойную должность поселкового председателя. Судаков ежедневно мотался не только по поселку, но и по всему району, встречаясь с разными людьми и решая множество вопросов.

«Вдруг Павел Андреевич слышал об убийстве священника? — подумал майор. — Мужик он правильный, член партии, воевал, до Кенигсберга дошел… Вон как в прошлый раз активно помогал! Да, село Челобитьево находится на восемнадцать километров ближе к Москве, но чем черт не шутит?..»

Они вошли в скромный кабинет. Судаков предложил стул, сам распалил керосинку и поставил чайник.

— Вот электричеством занимаемся, столбы устанавливаем вдоль дороги. Скоро свет, значит, к нам проведут. Заживем! — с гордостью доложил он. — А ты, Иван, значит, все жуликов ловишь?

— А куда ж деваться? — Майор снял фуражку и вытер рукавом пот. — Днем и ночью ловлю, да только их, гадов, меньше почему-то не становится.

— Да-а, развелось этой парши за время войны. Ничего. Если дружно возьмемся — выведем!

— Это точно… Сейчас вот убийство священника расследуем, — сказал Старцев и внимательно посмотрел на Судакова.

Тот перестал кромсать ножом свежий хлеб.

— Это не того ли, из Челобитьева?

— Того. Уже слышал?

— Так об этом в поселке сразу заговорили. Его ж ночью убили?

— Ночью.

— Вот. А на следующий день уже вся округа знала.

— Быстро здесь слухи расползаются, — вздохнул Иван, расстегивая верхнюю пуговицу рубахи. Глянув на телефонный аппарат, спросил: — Работает?

— Работает.

— Позвоню?

— Конечно.

Дозвонившись до управления, Старцев попросил телефониста соединить его с отделом.

— Да, слушаю, — поднял трубку Егоров.