Сестренка

Несмотря на то что в этой семье бывают разногласия (а у кого они не случаются), здесь умеют их разрешать.

— Стараемся слушаться папу и не расстраивать маму, — коротко формулирует Юля главный принцип.

— Я очень рад, что у меня именно такая семья. Всегда хотел и сына, и дочку, — говорит Константин Антонович.

— Я — человек верующий и стараюсь, чтобы атмосфера в семье была мирной и спокойной, — отмечает Нелли Владимировна.

Посидев с этой замечательной семьей за чаем, я убедилась, что именно на таких ячейках общества и держится наша страна. Даже жаль было покидать эту гавань спокойствия».

— Зачем ты хранишь эту статью? — спрашивает Алиса.

— Не знаю, может быть, потому, что мне нравится представлять себе, что на самом деле все было именно так, как тут написано. Семья же — главное в жизни. Наверное.

— Ничего подобного, — возражает Алиса. — Главное в жизни — это ты сам.

Мне нравится эта мысль, и я согласно киваю.



* * *

Путь к полному доверию начался с рожающей собаки.

— Наверно, сегодня родит. Она какая-то вялая, — говорила Алиса неделю назад.

— Не, ну сегодня точно родит. Она явно нервничает, — заявляла вчера.

— Видишь, как необычно ведет себя, — сказала Алиса этим вечером, и действительно, Тефтеля, сначала пытавшаяся уединиться в укромном уголке, затем начала рыть ламинат.

Пока у Тефтели продолжались схватки, я сгрызла все ногти. Невозможно было видеть ее выступающие соски, раскрытую пасть с высохшим языком, глаза, подернутые поволокой страдания. У меня в отличие от Алисы не было опыта собачьего акушерства, поэтому я просто причитала рядом:

— Это того не стоит. Бедная девочка. Так мучиться, чтобы все равно отдать детей не пойми куда.

— Вообще, Тефтеля догадается, думаю, что я постараюсь найти ее деткам нормальных хозяев, — улыбнулась Алиса.

Мы разбредались по своим комнатам усталые. И я уж не помню, кто кому сказал:

— Ни за что не буду рожать.

А потом кто-то кому-то сказал полушутя, но вместе с тем — довольно серьезно:

— Мальчики отдельно, девочки — отдельно. Главный закон личной безопасности.



* * *

Мама даже подкрасилась. Она делает это крайне редко. Видимо, я надолго задержала взгляд на излучинах ее ресниц, раз она начала оправдываться.

— Все же такое событие, — сказала она, зачесывая челку то направо, то налево. — Выписка внучки из роддома. Вспомнила свои выписки — знаешь, я оба раза такая страшная была… Хочется все-таки какого-то праздника! Кажется, Юрик нанял фотографа.

— Это ты правильно говоришь. Хочется праздника, ой как хочется, — причмокнул папа и налил себе очередную рюмку.

— Если так пойдет дальше, на фотографиях будешь лежать, — сказала я папе.

— Ты что-то грубая в последнее время стала, — укорила меня мама.

— Раз я столь груба, может, не пойду встречать его дочку из роддома? Мам, ну, ты же знаешь, какие у нас с Юрой отношения. Против этой его несчастной Иришки и их ребенка я ничего не имею. Но и видеть никого из них не хочу.

Отец стукнул кулаком по столу. Эпизод получился весьма кинематографичным. Это прием из детства — когда страшно, сказать себе: на самом деле снимается кино, а не рушится жизнь.

— Папа, хорош. Я сейчас просто уйду.

— Костя, перестань, — взмолилась мама. — А то она уйдет. Ну мы же какая-никакая, а все-таки семья. Давайте в нормальном настроении просто сейчас вызовем такси и поедем в роддом. Ну, пожалуйста. Иришке с Юриком это важно.

Я прыснула — все-таки мама его совершенно не знает и даже не представляет, что ему важно.

На фотографиях в розово-голубых стенах роддома я улыбаюсь, хотя при взгляде на Иришку хочется плакать: она потеряла много крови и выглядела хуже, чем наша Тефтелька накануне.

— Ты с ним счастлива? — шепчу я Иришке, ругая себя за такое неподходящее место и время для подобных вопросов.

— Да, очень, — уверенно отвечает она. — Ты Анютку видела? Мне кажется, она на тебя чем-то похожа.


В горле будто образовался волосяной ком. Подкатила тошнота, показалось, что носом сейчас пойдет кровь. Его дочь похожа на меня? На меня похожа его дочь?..

— Ничего общего, — ответила я, взглянув на завернутую в кружевную упаковку куклу.

— Почему ты к нам не заходишь? — обращается ко мне Иришка. — Знаешь, я бы хотела, чтобы мы чаще общались. Ты заходи к нам… Я тебе всегда рада.

Я уклоняюсь от ответа.

В следующий раз я увижу ее через полтора года — когда первый раз в жизни произнесу тост.



* * *

В Алисином центре у меня диагностировали депрессию, а еще посттравматическое стрессовое расстройство.

Я не хотела принимать таблетки. Инструкции вопили, что лекарства приведут за собой лишние килограммы. Но Алиса была непреклонна.

— Поманипулирую-ка: вот я не хочу тебя расстраивать, поэтому не ем жареное и пью эти твои противные смузи! — заявила она.

Я сдалась, начала пить таблетки. И правда стало лучше. Поймала себя на мысли, что мне нравятся лекарства, а вот психотерапевт — не очень. Ей было тяжело говорить со мной об инцесте. Только я заходила в кабинет, она начинала нервно теребить все, что лежало на столе. Я бы прекратила лечение но боялась обидеть Алису, которая считала ее прекрасным специалистом.

Я стала больше есть, но внезапно даже не опечалилась этому — оказалось, еда может быть до странности вкусной. Музыка бывает очень приятной. Книги — интересными. Фильмы — захватывающими.

И вот однажды я увидела в зеркале прекрасную лютую чертовку.

— Я тебе устрою Новый год, — мысленно обратилась я к брату.

— Нет уж, я считаю, это не самое лучшее, что ты можешь сделать, — спорила со мной Алиса, внезапно отказавшись от любимого слова-паразита, выстреливая четкими словесными конструкциями. — Они не поймут тебя. Прекрасно знаешь, что ты услышишь. Он будет убеждать их, что ты врешь. Представь: вот стоишь ты перед ними, вывернув кожу наружу. Сплошная кровоточащая рана, а они тебе говорят дикие слова, типа «Почему ты столько лет молчала?!», «Вы всегда дрались, какая же ты жертва?» и так далее. Ты точно это вынесешь?

— Я не верю в Бога…

— Я тоже не верю, при чем тут это?

— А то, что зло придется пойти и наказать самой.

Она обнимает меня:

— Никакие идеалы не стоят твоего душевного комфорта.

— Ты не права. И вообще это мое решение. Это характерно для твоей профессии — пытаться контролировать надломленного человека?

— Иди в жопу.

Мы смеемся.

Черт, совсем забыла: у меня же процедура через 15 минут.

Звоню в салон и предупреждаю, что задержусь на полчаса. Алиса, как мне кажется, осуждающе поглядывает на меня. Мою кислоту в губах она не одобряет.

— Ну да! Да! — Я взрываюсь. — Пойду вколю в губы единицу гиалуронки!

— В прошлый раз отек три недели не спадал… И жевать ты сутки не могла. Зачем такие дикие жертвы?

— Считай, что это мои ритуалы.

Дальше объяснять нет сил. Что так я возвращаю себе свое тело. Ладно, пускай не совсем свое. Ведь до инцеста у меня не было ни железной задницы, ни длинных волос, ни пухлых губ. Я доказываю себе: это мое тело.

— Прости, что не до конца тебя понимаю, — прошептала Алиса. — Пообещай, что проработаешь и этот момент с Натальей Петровной…

Я подумала: как жаль, что мама никогда мне не говорила этих слов «прости, что я тебя не понимаю».

Родителей я давно воспринимаю как трупов. Отец заформалинил все человеческие чувства. Маму будто припорошили кладбищенской землей, а она и рада: живет для вечности. Мне кажется, в тот миг, когда я скажу им страшную правду, они наконец проснутся. Я знаю: и раньше все было очень плохо, теперь станет еще хуже, но молчать я больше не могу.



* * *

И квартира лежала мертвой. Она всегда казалась мне старой и уставшей, хотя въехали мы в только что построенный дом — помню, как папа ругался на притаившуюся кое-где плесень («Дом не отстоялся! Кто так строит! Вот так стандарты теперь!») и худощавые стены («Тоньше, чем в хрущевках! Сверлишь — полстены на полу!»).

В одном углу замерли серебристые трубы обоев, в другом — спали аккуратно утрамбованные брикеты напольной плитки. Вероятно, они должны были очутиться на стенах и полу во время ремонта, но он все не случался.

Полезла в кухонный шкафчик за стаканом, а дверца, держась на одной петле, задела руку.

— Осторожно, осторожно! Папа все никак не подкрутит, — бросается ко мне мама. — Юленька, я так соскучилась. Хорошо, ты хоть в Новый год к нам пришла.