Сестренка

Вероятно, тогда я торжествовала. А теперь для Прошиной пришло время возмездия.

— Зачем ты это делала? — спрашивает она.

— Много чего я могла бы сказать, — отвечаю я. — Но вряд ли получится объяснить. А даже если бы и начала, ты бы не поняла. Да и не обязана понимать.

— Я еще пару лет после выпуска мечтала как-нибудь тебе отомстить.

— Это понятно. Меня только одно интересует. Почему ты не дала мне отпор? Ведь я этого заслуживала. Ну, подумай: если бы меня проучили после того случая с прокладками, то не было бы и всего остального. Когда начинаешь кого-то травить, а этот кто-то еще и реагирует так, как ты себе и представляла, остановиться очень сложно. Но если бы я почувствовала твою силу, то струсила бы. Я это точно знаю.

Прошина вспыхнула. На ее лунообразном лице затанцевали красные пятна: оказывается, она не сильно изменилась со школы, хотя в соцсетях, как мне показалось, изображала удовлетворенность жизнью. Успешный успех, вот это всё.

— То есть ты считаешь, что я сама виновата в том, что меня унижали? В том, что ты и твои подружки меня избили и чуть не утопили? Типа жертва — та, кто хочет ею быть? Так? Может, я и в том виновата, что моя мама взяла деньги у твоего отца, чтобы от ментовки тебя отмазать?!

Глупо начинать оправдываться, но то, что я говорю в следующий момент, иначе не назовешь:

— Нет, ну что ты… Виновата я, и только я. И наши с тобой родители, конечно. Просто я имею в виду, что если бы ты вела себя по-другому… Короче, понимаешь, я уверена, что насилие прекращается, если у кого-то находятся силы его остановить.

— Ты была самой популярной в классе, хоть и училась у нас первый год, — объяснила Прошина (а будто я не знала!..). — Я не верила, что у меня получится тебе противостоять. И даже сейчас… Умом понимаю, что мне не тринадцать и ничего уже не грозит, но до сих пор, когда слышу за спиной смех подростков, первая мысль, что это ржут надо мной.

— В общем, к делу, — продолжила я. — Я виновата перед тобой. Может быть, твоя жизнь сложилась бы как-то по-другому, если б не я. Вряд ли я имею представление, как могу действительно загладить свою вину. Но, может быть, ты не откажешься поехать вместо меня в Турцию? Я работаю в фитнес-центре, и, видимо, очень хорошо работаю, потому что начальство решило наградить меня поездкой на Средиземное море. Ну, знаешь, все как обычно: еда, напитки, развлечения… Я ехать не хочу. Я уже закинула удочку директору: он не против, чтобы вместо меня ехал другой человек. Ну как?

Прошина смотрела на меня с недоверием.

— Даже не знаю. Что-то сильно шикарный подарок — сколько это стоит? Тысяч пятьдесят?

— Да соглашайся ты! — смеюсь я. — Я пересматриваю свою жизнь. Хочу исправить ошибки там, где это возможно.

— Может, я туда приеду, а меня в рабство отправят? — ехидно парирует Прошина.

— Я, конечно, была самой популярной девочкой в классе, но я не настолько крута для таких преступлений, — качаю я головой.

Она обещает подумать, и мы расстаемся.



* * *

Аня Прошина, Прошина Аня, моя одноклассница и соседка, толстая и вечно красная. Для нее главный триггер — подростковый смех. А у меня все еще более странно. Я до дыр занашиваю лифчики и трусы. Очень редко покупаю новые.

Он изнасиловал меня в августе и вскоре уехал на учебу. Приехал погостить уже зимой. На Новый год он сделал мне подарок. Протянул нарядный пакет. Внутри него струился черный шелк, перемешанный с кружевом. Лифчик и трусики — полупрозрачные, на грани бесстыдства. Это значит, что опять… что он может опять.

У брата торжествующий вид, да и мама, даром что верующая, будто говорит: посмотри, какой он хороший. Мне даже на секунду помыслился кощунственный бред: он ей рассказал, как надругался надо мной, а мама его поддержала. Конечно, и близко этого не было, но выражение маминого лица меня обескуражило чуть ли не больше, чем сам «подарок».

Я чувствую, как паника подбирается к горлу, а сердце оглушительно стучит. Мне кажется, что если я надену на себя этот чертов комплект, то умру прямо в эту минуту, не дожидаясь второй такой ночи, когда он ударит меня головой о железное изголовье кровати в пристройке бабушкиного дома…

Я бросаю комплект белья ему в лицо. Он захлебывается в этом сопливом шелке и собственной ярости. Отец перехватывает его руку, не дает ударить меня по лицу. Тогда он запирается в маленькой комнате и не выходит даже к бою курантов. Мать слезно просит брата «выйти встретить Новый год с семьей», а он делает музыку громче и громче.

«Ну что ты в самом деле, — наверное, что-то такое говорила мне тогда мама. — Да, может быть, такое белье носить пока рановато. Да, странно было от Юры ждать такого подарка. Слушай, а ведь наверняка этот комплект тебе по размеру. Нет, ну ты примерь. Не будешь? Ну и зря. Видишь, твой брат все-таки внимательный и заботливый. Вот, например, твой отец вряд ли в курсе, какой у меня размер одежды…»

…Это глупо, я знаю. Я уже большая и самостоятельная. Я могу все осознать и обдумать, твержу я себе. И все же, купить нижнее белье — это проблема для меня. Этикетки я сразу срезаю и никогда не покупаю ни шелк, ни кружево.

«Обожаю твои трусы со слонами», — сказал мне как-то Артем. Однажды он слишком грубо схватил меня во время секса. Меня затрясло:

— Ты что делаешь?

— Да ничего… А че такое?

И даже не отстранился.

— Одевайся и вали.

— А что я сделал-то?! Тебе больно было, что ли?

— Нет, не больно. Но меня не надо хватать.

— Да че ты завелась-то? Не, ну я понимаю, если б больно было, а так…

— Да вали ты уже на хрен! — И я вытолкнула его из себя. — Я ж тебе словами через рот говорю: Тёма. Меня. Нельзя. Хватать. Что тут непонятного?

Он гаденько улыбнулся:

— Всех, значит, можно хватать, а тебя нельзя?


— Никого нельзя!

— Не знаю, никто что-то не возмущался.

Чтобы он ушел, пришлось послать его. Он ответил мне отменным гарнизонным матом — а ведь его-то детство не в военных городках прошло. Даже дверь, которой он хлопнул, казалось, оскорбилась от моей наглости.

В тот вечер я нарушила диету и выпила пятьдесят граммов ликера. Сказала себе: я праздную право на то, чтобы мне было хорошо.

И мне было хорошо. Хотя могу ли я утверждать, что ощущения меня не обманули?



* * *

Порой воспоминания переполняли меня, как кофейная пена — турку. Все бы ничего, если б я могла кому-нибудь об этом рассказать. Но такого человека рядом долго не было.

Когда появилась Алиса, я смогла это артикулировать. Мое первое воспоминание — боль. Мне было года четыре. На дворе стоял октябрь или ноябрь — в общем, почти уже мертвая заполярная зима. Укутанная в шесть слоев одежды, я сижу на качелях и угрюмо смотрю на брата и его друга Мишку, которые дерутся на палках. Я хочу играть с ними, но, видимо, я уже тогда понимала, что проситься нет смысла — не возьмут.

Я пытаюсь раскачаться, но получается плохо: на ногах «репейные» рейтузы, да и сапоги жмут, никак не получается сделать ловкое движение. Мишка то ли услышал скрип качелей, то ли мое сосредоточенное и безуспешное пыхтение и начал меня раскачивать. Хорошо так, по-взрослому. Счастливые мурашки коснулись копчика.

Мое довольное лицо, по всей вероятности, не понравилось брату. Он схватился за качельное крепление и принялся раскачивать меня что есть силы. Я даже не успела испугаться — в следующую секунду почувствовала легкий толчок в спину и улетела на запорошенный снегом асфальт.

Меня отпустили из больницы в тот же день со швами на лбу. Ехала с родителями домой и твердила, не переставая твердила:

— Он столкнул меня с качели! Раскачал и толкнул!

— Не говори глупостей, — перебивала мама. — Зачем ему это делать?

— За то, что сильно раскачал тебя и не уследил, мы его уже наказали, — сказал папа.

Постепенно я научилась отвечать на удары, чем еще больше злила брата. Мама устало просила нас образумиться и наконец подружиться.

А папа говорил:

— Девочки не должны драться! Вот твоя подружка Катя Иткина — разве она бьет своего брата? Когда он обижает тебя, просто говори маме или мне, мы разберемся. Но зачем к нему лезть?

Мне хотелось ответить на это, что дядя Саша Иткин, наверное, не дает пощечин своей жене, но я сдерживалась — с детства чувствовала свою ответственность за общее настроение в семье. Однако с течением времени все яснее становилось, что моя сдержанность не дает никаких гарантий, что насилие может случиться в любой момент.

И хотя папа перестал впечатывать маму в стены, и ее лицо все реже краснело от его ладоней, на отношении брата ко мне это не сказывалось. А ведь почти все детство я втайне надеялась, что если папа станет хорошим, то и он — тоже.

Конечно, зря.

Когда брат бил меня, то часто говорил, что это за то, что отец меня любит больше, чем его. Мне хотелось орать: «Да никого он не любит, кроме водки и своих друзей!» — но я молчала. В какой-то степени это было мне руку — пусть Юрка думает, что за меня есть кому заступиться. Но это было враньем.



* * *

— Доброе утро, Олежа, — приветствую я директора нашего фитнес-клуба, который неожиданно рано пожаловал в зал. — Чай, кофе или щепотку харассмента?..

Олег — сын известного в городе криминального авторитета. Его папаша погиб еще в начале нулевых, оставив Олегу с десяток мелких бизнесов. Остальное отошло к новой жене убиенного.

К нынешнему моменту Олежа, прочно сидевший на синтетике, лишился всех своих контор, кроме нашего фитнес-клуба. Не вполне осознавая, что человек он, в общем-то, уже не сильно состоятельный, Олежа продолжал демонстрировать власть, периодически хлопая меня по заднице. Поначалу я вздрагивала от такого, как сказала потом Алиса, «нарушения границ», но со временем стала сводить все в шутку. Ведь рука наркомана — считай, механическая рука.

Но порой он раздавал приятные подарки, например, неожиданно купив мне дорогой тур в Анталью. Так что обижаться на него лишний раз не хотелось.

В тот день Олежа был хмур.

— Слушай, мне не до харассментов. Что у тебя с индивидуалками?

— Все под завязку, — констатирую я.

— Найди местечко. Надо два раза в неделю с одной сумасшедшей заниматься. Эта курица пришла на занятия с персональным тренером, а Гоша ей, видите ли, не понравился! Сказала, что будет работать только с женщиной.

— Может, ну такого клиента? — лениво протягиваю я. — Если нет другого тренера?

Олежа ткнул меня в ее анкету:

— У нее золотая карта! Ты что! Тем более мы как себя позиционируем? Как клуб, который помогает начать вести ЗОЖ и поддерживает на этом пути. А она, ты меня извини, жирная, у нее преддиабет в двадцать пять лет. Ну, куда ей идти, как не к нам? К кому, как не к тебе, — ведь и ты в свое время здорово похудела!

— И ты здорово похудел. Причем без всякого ЗОЖ, — ворчу в ответ я. — Ладно, возьму я твою… как ее… Алису Даниленко.

Но кто кого на самом деле взял — я ее или она меня, — это еще вопрос.