Сестры

— Название происходит от греческого ихтис, что означает рыба. Из-за чешуек, разумеется. Хотя мне бы больше… нравилось походить на змею. — Он улыбнулся. — Это очень древняя болезнь. О ней упоминали еще в Индии и Китае за много веков до Иисуса Христа. Кожа делается ломкой, отшелушивание происходит постоянно, так что можно сказать, что я оставляю чешуйки повсюду, где прохожу: и здесь, и, к примеру, на месте преступления…

Он бросил выразительный взгляд на Ковальского.

— Хорошо, одевайтесь, — сказал тот.

— Вы уверены? А разве не хотите осмотреть мою задницу?

— Один совет: никогда со мной не хитрите, Ланг, — сурово отчеканил сыщик.

— Пошли, человек-змея, надо снять твои отпечатки пальцев, — бросил Манжен с мрачным сарказмом.





* * *


— Я хочу видеть своего адвоката.

— Он уже в пути.

Это сказал Сен-Бланка. Со своей ранней лысиной и сильными очками Сен-Бланка был похож на карикатуру на конторского клерка. С виду невозмутимый, он обладал силой инерции, которая позволяла ему амортизировать любую волну шока: качество в высшей степени полезное при допросах. Ковальский и Манжен молча глядели на Ланга, как двое хулиганов, замышляющих какую-нибудь шкоду.

В коридоре звучный баритон спросил, где кабинет шефа группы, и на пороге появился высокий, массивный человек с пятидневной щетиной, глазами навыкате и повадками сангвиника.

— Здравствуйте, мэтр Ногале, — сказал Ковальский.

Адвокат бросил на всех взгляд, в котором отражалось и классовое презрение, и абсолютное безразличие. Затем нахмурил брови и посмотрел на своего клиента.

— Всё в порядке?

— Всё хорошо. Но будет еще лучше, когда вы меня отсюда вызволите, — ответил Ланг, подняв голову. — И я собираюсь подать жалобу на плохое обращение и унижения.

— Гм… — поколебавшись, произнес адвокат. — Ваше задержание еще только началось, Эрик. Я ничего не могу сделать, пока не пройдет двадцать четыре часа. Вам сообщили, что против вас выдвинуты серьезные обвинения? Вы хотите встретиться с врачом? Вы можете сделать заявление, отвечать на вопросы или молчать.

Ковальский помассировал себе затылок.

— Совершенно верно, мэтр. Кабинет в вашем распоряжении, — сказал он, запирая ящики стола и вставая с места. — У вас полчаса. И ни секундой больше.

Через двадцать минут Ногале вышел, задрапированный в собственное достоинство и в статьи уголовного кодекса.

— Мой клиент заявляет, что невиновен, — объявил он с истинно профессиональной торжественностью. — Я здесь, чтобы сказать вам, что он не имеет никакого отношения к этому печальному событию и что я буду тщательно наблюдать за тем, как будет проходить содержание моего клиента под стражей. Надеюсь, ваши методы изменились вместе с помещением. Вам известна моя репутация, господа, от меня ничто не укроется.

И он пристально, одного за другим, оглядел всех.

— Нам известен ваш послужной список, мэтр, — спокойно заметил Ковальский, — и те, кого вы защищаете. Как вы говорите: «Все имеют право на защиту». А теперь ваше время истекло, — сказал он, посмотрев на часы. — Выход там, господин адвокат.





* * *


— Ладно, хорошо, — произнес Ковальский с таким благодушным видом, словно собирался посидеть с друзьями за шашлычком. — Так откуда мы начнем: с того, чем вы занимались в ночь убийства, или с вашего вранья в тот день, когда мы к вам приходили? Выбирайте сами.

Ланг сидел напротив них. Лицо его не выражало абсолютно ничего. Ковальский положил ноги на стол, скрестил на затылке руки и балансировал на двух ножках стула. За окном наступила ночь.

— С какого вранья?

— Люк Роллен, тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Ланга перекосило — не то от неожиданного «ты», не то от услышанного имени.

— Так говорит или нет?

— Да…

— Вот так так! Так, значит, ты уже давно не встречался с сестрами Остерман, как утверждал тогда в гостиной, а?

Ланг помедлил, потом улыбнулся.

— Ну и что? Подумаешь, ну соврал. Но это еще не делает из меня убийцу.


Все это он произнес с насмешкой, и Сервас услышал, как рядом с ним вздохнул Манжен.

— Эту арию мы уже слышали, — спокойно ответил Ко. — И я тогда тебе ответил, что невиновного это из тебя тоже не делает.

— А можно перестать «тыкать»? — поморщился романист. — Мы пока недостаточно для этого знакомы, инспектор, и меня это «тыканье» пугает.

— Почему ты соврал? — продолжал Ковальский, не обратив никакого внимания на реплику.

Ланг поднял глаза к небу и развел руки в притворном раскаянии.

— Признаю́, я свалял дурака. Но тогда у меня было только одно желание: поскорее от вас избавиться. Если б я ответил, что недавно виделся с Амброй, я навлек бы на себя еще целый залп вопросов. А я торопился. А поскольку я не имею ко всему этому ни малейшего отношения, то сказал себе, что большой беды не будет, если все немного упростить и сократить.

— Упростить? Но ты ничего не упростил, Ланг, ты просто соврал. А соврать полиции — это правонарушение.

— Правонарушение, но не преступление, — уточнил писатель.

Рядом с Сервасом снова раздался вздох Манжена. Он повернул голову и увидел, что тот одну за другой терзает свои огромные пятерни.

— Ты не прекращал контакта с обеими девушками, ведь так? — терпеливо спрашивал Ко.

Ланг жестом дал понять, что ничего подобного.

— Да нет, вовсе нет. Прошлым летом я получил письмо от Амбры, и это было первое письмо за много лет. Она писала, что собирается переехать в кампус на острове Рамье, и теперь мы будем… в некотором роде соседями.

— Письмо еще у тебя?

— Нет, я его выбросил.

— Почему?

— Ну, скажем так, я не коллекционер.

— Но ты на него ответил?

— Да.

Ковальский поднял бровь, приглашая его продолжать.

— Она хотела увидеться. Я согласился… Мы встретились в кафе «Чунга», что на дороге в Нарбонну, знаете?

«Любимое злачное местечко местных студентов», — подумал Сервас.

— И?..

Ланг заговорил чуть медленнее:

— Она ничуть не изменилась. Это была все та же Амбра, маленькая грешница, все та же сумасбродка… О, Амбра — мастер соблазнения. Она обожала играть с мужчинами, это был ее конек. И поверьте мне, она умела их разогреть. Она умирала от желания трахнуться, а на самом деле была на это не способна… — Он непристойно усмехнулся и продолжил: — Эта девчонка была настоящая бомба замедленного действия. Рано или поздно с ней что-нибудь должно было случиться.

— Она ведь была уже совершеннолетняя, — тихо сказал шеф группы, вернув стул на четыре ножки и наклонившись к Лангу, — так что тебе мешало ее трахнуть?

И «тыканье», и тон, и лексика — все было нужно, чтобы вывести писателя из себя. Веки Ланга сузились, и сквозь щелки в сторону сыщика сверкнул змеиный взгляд. Потом на лице снова заиграла улыбка.

— Вы действительно верите, что я могу угодить в такую грубую ловушку, инспектор? Кроме шуток?.. Это было частью игры, которая все время между нами происходила: разогревать друг друга, прекрасно зная, что это ни к чему не приведет.

Сервас услышал, как Манжен заерзал на стуле; затем произнес:

— Это должно было вызывать чертовское недовольство, фрустрацию.

— У вас — может быть…

Следователь привстал со стула, но Ковальский крепко сжал ему руку и заставил сесть. Ланг повернулся к шефу группы. Друг напротив друга оказались два доминирующих самца.

— После этого ты еще встречался с Амброй?

— Вы прекрасно знаете это, ведь мальчишка меня опознал.

— И что вы сказали друг другу?

— Она написала мне письмо, что встретила другого, он милый, добрый и относится к ней с уважением. Некто милый и добрый… Но я-то знаю, что Амбра не любит милых и добрых, ей нравятся плохие мальчики с червоточинкой. — При этих словах Ланг провел языком по верхней губе. — В том же письме она писала, что… всякий раз, когда тот парень целовал ее и прижимался к ней, она думала обо мне… а когда просила его сжать ей руками шею, представляла себе, что это я хочу ее задушить… Он боялся ее ударить, но она уверена, что я-то уж точно отвесил бы ей оплеуху, не раздумывая. Встретив их тогда на улице, я подошел к ней и сказал, чтобы она перестала посылать мне по почте свои жалкие фантазии.

Сервас вспомнил, что сказал Люк Роллен: он ни разу не прикоснулся к Амбре.

— Но ведь на самом деле это тебе было не так уж неприятно, — словно подсказывая, произнес безразличным тоном Ковальский.