Слуга Божий

Бургомистр вскочил и отцепил от пояса ключ, которым и отворил солидные дубовые двери в углу комнаты. Во тьму вели отвесные каменные ступени.

Городская тюрьма состояла из трех огражденных заржавевшими решетками камер (все, кроме одной, пустовали) и большой комнаты, в которой были установлены заказанная мною лавка, а также малый столик и четыре табурета. На столике я заметил гусиное перо, чернильницу, стопку чистой бумаги и рядом пятисвечный канделябр с наполовину оплавленными толстыми восковыми свечами. В углу комнаты стоял переносной очаг, полный ало рдеющих углей. Но все же было дьявольски холодно и сыро.

Я глянул вглубь камеры. Светловолосая женщина в заскорузлой рубахе сидела на охапке соломы, что служила ей кроватью, и смотрела на меня со страхом. На миг наши взгляды встретились.

— Выведите обвиняемую, — приказал я, а один из стражников быстро подскочил к замку и начал вертеть ключом в неподатливом замке.

Я некоторое время смотрел на него, а потом уселся на табурете за столиком.

— Курнос, бургомистр, ксёндз, — пригласил и остальных.

Стражник выволок женщину на середину комнаты. Она не кричала и не сопротивлялась. Слушалась, словно была всего лишь тряпичной куклой.

— Положите на лавку и привяжите запястья и стопы к кольцам.

Стражник затянул узлы, а она зашипела от боли.

— Не слишком сильно, — сказал я ласково. — Выйди, — приказал, когда он закончил.

Сам же встал из-за столика и приблизился к ней — так, чтобы могла хорошо меня видеть. Пыталась поднять голову, но не слишком-то у нее получилось: веревки держали крепко.

— Мое имя Мордимер Маддердин, — сказал я. — И я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Прибыл сюда, чтобы тебе помочь, мое дитя.

На миг нечто вроде надежды появилось на ее лице. И сколько же раз мне приходилось такое видеть! Но тотчас надежда угасла, и женщина промолчала.

— Ты очень красива, Лоретта, — сказал я. — И уверен, что твоя невинность сравнима с твоей красотой… — Услышал, как ксёндз глубоко втянул воздух. — Однако мы должны пройти через этот неприятный процесс. Понимаешь, дитя, того требует закон…

— Да, — наконец-то отозвалась она. — Я понимаю.

Красивый глубокий голос, а на самом дне его вибрировала некая беспокоившая меня нотка. Неудивительно, что было у нее трое ухажеров из самых богатых обывателей городка. Полагаю, даже благородный не постыдился бы такой жены. Впрочем, я знавал дворян, которым стоило поискать для себя жен в хлеву, а не в мещанских домах…

— Я надеюсь, Лоретта, что после нашего разговора ты спокойно вернешься домой…

— Они уничтожили мой дом, — внезапно взорвалась и попыталась приподнять голову, но веревки снова ее удержали. — Разворовали все, уничтожили… — коротко всхлипнула.

— Это правда? — повернулся я к бургомистру. — А зачем тебе стражники, человече?

Ничего не ответил, потому я снова повернулся к Лоретте.

— Если окажешься невиновной, город будет обязан возместить ущерб, — сказал я. — И поверь, выплатит тебе компенсацию. Ибо так велит закон.

На этот раз бургомистр глубоко вздохнул, а я внутренне усмехнулся.

— В нашей беседе есть лишь одно условие, Лоретта, — сказал я. — И ты ведь знаешь — какое?

— Я должна говорить правду, — молвила тихо.

— Да, мое дитя. Ибо в Писании сказано: Вы познайте истину, и истина освободит вас.[21] Знаешь Писание, Лоретта?

— Знаю, господин.

— Тогда знаешь, что в Писании также сказано: Я — пастырь добрый: пастырь добрый полагает душу свою за овец.[22] Я и есть сей пастырь, Лоретта, и появился, чтобы отдать за тебя свою душу. Чтобы тебя освободить. И уж поверь, так и сделаю…

«Тем или иным способом», — добавил мысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Начни писать протокол, ксёндз.

Я спокойно ожидал, пока священник запишет все необходимые формулы. Такого-то и такого-то дня и года Господня, в таком-то и таком-то месте такие-то люди собрались на слушание, дабы осудить… И так далее и тому подобное. Тянулось это довольно долго, поэтому я мог внимательно присмотреться к Лоретте. Лежала с закрытыми глазами, но было у меня странное чувство, что ощущает мой взгляд. Несомненно, была красива. Светлые густые волосы и аккуратное личико с несколько выступающими скулами, что лишь добавляло своеобразия. Когда говорила, я приметил ровные белые зубы, что, уж поверьте мне, в наши злые времена было исключением. Аккуратные стопы и кисти рук, стройные лодыжки, крупная, крепкая грудь… О, да, милые мои, Лоретта Альциг была чужда Фомдальзу, и интересно было, понимает ли это сама. Разумеется, мне приходилось допрашивать много красивых женщин — и может, более красивых, чем она. Основное правило инквизиторов гласит: не обращай внимания на обольстительные формы. Нет лицеприятия у Бога,[23] — гласит Писание и добавляет: — Не судите по наружности.[24]

— Лоретта, — сказал я, когда священник покончил с формальностями. — Над тобой тяготеет обвинение в чародействе и тройном убийстве. Согласна ли ты с каким-то из обвинений?

— Нет, — ответила неожиданно сильным голосом и глянула на меня.

Глаза ее были полны синевы.

— Знала ли ты Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера?

— Да. Все трое хотели взять меня в жены.

— Отписали ль что-нибудь в твою пользу в завещаниях?

Минуту молчала.

— Ты поняла вопрос?


— Да, — ответила. — Я получила комплект серебряных столовых приборов от Бальбуса. Четыре вилки, ножи и ножички для фруктов.

— Это всё?

— Дитрих записал на меня сивую кобылку, но его сын ее не отдал, а я не требовала.

Я, конечно, знавал людей, которые убивали из-за пары хороших сапог, но как-то не верилось мне, что Лоретта способна сгубить троих людей ради набора столового серебра. Сколько он стоил? Может, тридцать пять…

— Ничего больше?

— Ничего, господин.

— Покушались ли они на твою честь, угрожали ль тебе?

— Нет… — будто легкая усмешка мелькнула на ее губах, — конечно же нет.

Конечно же. Уж не думаете ли вы, что красивая молодая женщина добровольно лишилась бы трех влюбленных и соревнующихся друг с другом богачей (по крайней мере, богачей по местным меркам)? Кто станет резать курицу, несущую золотые яйца?

— Получала ли ты от вышеназванных Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера подарки? Ценные предметы или деньги?

— Да, — ответила она. — Дитрих оплатил долги моего умершего мужа, от Бальбуса я получила золотое колечко с изумрудом, платье из адамашки и шерстяной плащ с серебряной застежкой, Петер мне купил…

— Довольно, — прервал я ее. — Кто-то из них требовал вернуть подарки?

— Нет… — Снова тень улыбки.

Я глянул на ксёндза и бургомистра. Священник сидел насупленный, поскольку понимал, в какую сторону движется следствие; бургомистр же выслушивал все с глуповато раззявленным ртом.

— Слышала ль ты о чародействе, Лоретта?

— Да.

— Знаешь ли, что применение чар суть смертный грех, каковой карается на земле Святым Официумом, а после смерти — Всемогущим Господом?

— Да.

— Знала или знаешь кого-то, кто накладывал бы чары и проклятия?

— Нет.

— Можешь ли объяснить, отчего твои ухажеры, Дитрих Гольц, Бальбус Брукдорфф и Петер Глабер, умерли в мучениях, а из тел их выползли белые черви?

— Нет.

— Были ль у тебя волосы или ногти кого-то из них?

— Нет!

— Лепила ль ты куклы из воска, что должны были означать этих людей, или вырезала таковые из дерева либо же иных материалов?

— Нет! Нет!

— Молилась ли об их смерти?

— Нет, господи боже!

Говорила правду. Уж поверьте мне. Хороший инквизитор это мигом поймет. Может, и сложнее разобраться, когда дело касается хитрого купца, просвещенного священника или мудрого дворянина. Но никто не сказал бы, что Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, не распознал бы лжи в словах простой мещанки из занюханного городка.

— Нашли ли в доме обвиняемой запрещенные предметы? Те, что могли бы служить для проклятий и колдовства? — повернулся я в сторону ксёндза и бургомистра, хотя и так знал ответ.

— Нет, — ответил священник за них обоих.

— Объявляю перерыв в допросе, — сказал я. — Отведите обвиняемую в камеру.

Стражник развязал Лоретту, на этот раз чуть более осторожно, чем прежде, а мы поднялись наверх. Я приказал Курносу, чтобы налил мне пива, и как следует отхлебнул.

— Ваши обвинения рушатся, словно карточный домик, — сказал им, а Курнос позволил себе коротко хохотнуть. — Но кто-то в вашем городке действительно балуется колдовством…

Бургомистр отчетливо позеленел. И неудивительно. Никто не хочет иметь по соседству колдуна, разве что колдун этот как раз жарится на костре. Да и тогда, поверьте мне на слово, он останется опасным.

— И наверняка с вашей щедрой помощью, — в голосе моем не было и капли иронии, — удастся нам выяснить, кто это. Но прежде чем я буду готов поклясться своей репутацией, что это — не Лоретта Альциг, мне нужно обыскать ее дом. Вернее, то, что от ее дома осталось…

— Обыс-обыс-обыс… — начал бургомистр.