Твоими молитвами

Михаил опустил голову и попятился. Любой бы понял, что это означает — он не имел желания спорить с лучшим другом.

— Ты прав, я ни в чем не уверен, — тихо сказал он. — Доволен?

— Пошел ты, — злобно произнес Савостин. — Ты расскажи ей все. Не понимаю, почему ты не хочешь этого сделать? Или не можешь? Скорее второе. Я прав?

Забыли они про меня, что ли?

— Я расскажу, — уклонился от прямого ответа Малахов и медленно пошел прочь.

— Определитесь уже, — попросила я. — Потому что я ничего не понимаю.

Савостин бросил на меня раздраженный взгляд.

— А знаете… Оставляю вас одних, — с сарказмом сказал он и изобразил поклон. — Извини, дорогая, но я пытался.

Он быстро пошел прочь, оставив нас стоять посреди тротуара. С Михаилом даже не попрощался.

Мы смотрели ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из вида.

— Впервые вижу его таким, — призналась я.

— Ничего, пройдет, — сказал Миша. — Это нервы.

— Ты хороший друг. Не обиделся. Редкое качество.

— Не обижаться? — улыбнулся Миша.

— Не раздувать конфликт.

— Какой конфликт? Это разве он? Это не он. Андрюха отходчивый.

— Не знаю, отходчивый он или нет. Но почему он вдруг так отреагировал на твои слова о том, что происходит какая-то ерунда? — спросила я. — О чем вообще речь?

Миша посмотрел на часы и достал из кармана пачку сигарет.

— Скоро полночь. Офигеть, как быстро идет время. Тебе, наверное, домой пора.

Я пропустила мимо ушей его намек на то, что нам пора расстаться. Бросьте, мы еще и не начинали.

— Неплохо бы попасть домой хотя бы на рассвете, но не горит, — ответила я. — И если уж мы остались с тобой вдвоем и теперь никто не будет тебя перебивать, то я бы хотела тебя выслушать.

И добавила, подумав:

— Если ты сейчас не занят, конечно.

Михаил вынул из кармана мобильник, посмотрел на экран.

— Моя девушка уехала к родителям на все выходные, и дома меня никто не ждет. Даже с собакой гулять не нужно, потому что у меня нет собаки. Так что не занят. А ты?

— Свободна. Были планы, но…

И Миша наконец расслабился. Его отпустило, это было видно. Видимо, отсутствие рядом нашего общего друга Савостина пошло ему на пользу. Теперь у Малахова появился шанс выговориться, а у меня — услышать связное повествование, включая пролог, экспозицию и развязку.

Насчет эпилога ничего сказать я не могла. Рановато. Мне даже не пришлось его уговаривать или задавать наводящие вопросы — сам завел речь о том, чем «болеет».

— У меня действительно при нем не получилось бы все объяснить, — словно бы извиняясь, сказал он.

— Миш.

Я взяла его под руку.

— До дома проводишь? Тут недалеко, буквально за поворотом.





* * *


— Марина покончила с собой, — сказал он, словно ставя точку.

Это был, по всей видимости, очередной фрагмент истории, которую мне пытались рассказать.


Я еще не отошла от услышанного чуть ранее — пистолет и вещество неизвестного происхождения, которые, по словам Малахова, ему подбросили, тянули на уголовную статью. Этого уже было более чем достаточно для того, чтобы с трудом унять дрожь в коленях или потерять дар речи.

Миша был прав: делиться подобным с посторонними не хочется. Потому и раздумывал, говорить об этом мне или нет. Но о самоубийстве своей бывшей секретарши он сообщил спокойным тоном и не стал кружить вокруг да около, как в предыдущий раз. И было совершенно непонятно, что стоит за его словами. Сожаление? Страх? Чувство вины? Может быть, еще что-то?

— Мне жаль, Миша.

Он шел вперед, глядя прямо перед собой. Расправил плечи и выглядел так, будто готов встретить любую опасность. Иными словами, вид у него был довольно решительным. Выговорился. И был готов к обороне. Ждал, что я начну выносить на суд его поступки и выдвигать собственное мнение на пьедестал абсолютной истины.

Нападать на него я не собиралась. Судить тоже не имела права. Да и не знала, за что.

— Запутал, — призналась я.

— Прости. Сам себя со стороны слышу и понимаю, что все как-то несвязно.

— Очень несвязно.

— Мы с ней перестали встречаться, и все вернулось, стало так, как прежде. Здоровались по утрам, когда я заходил в кабинет. Прощались, если сталкивались в дверях в конце рабочего дня. И, конечно, мы часто виделись по причине того, что она все-таки была моим секретарем.

— И что же, Миш? Как она себя вела после того, как вы расстались?

— А никак, — пожал плечами Малахов. — Не обиделась, не замкнулась. Свысока тоже не смотрела. Я же сказал: она была классной девчонкой. Нормальной. А через какое-то время вдруг изменилась.

Он запнулся.

— И?.. — подтолкнула я его.

Миша указал на вывеску с зеленым крестом.

— Аптека. Я зайду. Голова заболела.

Я осталась на улице. На улице стояла влажная духота, а в аптеке, наверное, была самая настоящая финская баня.

Миша не задержался. Подошел ко мне и протянул бутылку воды.

— Хочешь? Я не открывал.

— Нет, спасибо.

Мы продолжили путь. Я боялась, что мой новый знакомый, прервав рассказ на середине, снова потеряет мысль, но, видимо, Миша уже перестал волноваться.

— Ты сказал, что она покончила с собой, — напомнила я.

— Да. Где-то через пару месяцев после того, мы разбежались, я заметил, что Маринка постепенно превращается из веселой девчонки в неврастеничку. Нет, поначалу можно было подумать, что у нее какие-то проблемы. Мало ли у кого их не бывает. Мы же не знаем всего о том, что творится в жизни окружающих. Даже половины не знаем. А они и не говорят. Тоже по разным причинам.

— И как это выглядело в случае с Мариной? — спросила я.

— Она словно погасла. А ведь такой зажигалкой была! День рождения там у кого-то или праздник какой — она всегда тамада. Не то чтобы любила быть в центре внимания, но и на задних рядах не сидела. Открытый человек, который понимал любой юмор и позитивно относился к жизни, — вот такой она была. Потом же ее как будто выключили. Маринка всегда шикарно выглядела. Я бы даже сказал, на грани. Возможно, кто-то назвал бы ее девушкой легкого поведения, но я абсолютно точно знаю, что этого не было. К тому же рядом работала ее мать, эта Анна Григорьевна. И если уж она бы посчитала поведение Маринки излишне… хм… открытым, то, думаю, не прошла бы мимо. Но такого не произошло.

— Ты сказал, что Марина в какой-то момент стала нервно себя вести, — напомнила я. — В чем это выражалось?

— Да как подменили, — нехотя продолжил Малахов. — Та же одежда. Она сменила юбки на какие-то неприметные джинсы. Эти ее блузки «а-ля певичка в ковбойском ресторане» исчезли, вместо них она облачилась в старческие кофты. Перестала краситься.

— Может, все же мамина работа? — предположила я.

— Да нет, тут что-то другое было. Она как будто хотела стать незаметной, исчезнуть.

— Такое ощущение, что она попала в какую-то секту, — призналась я. — Не было ли такого, случайно?

Михаил покачал головой:

— Нет, она изменилась, конечно, но не до такой степени.

— Я б ничего исключать не стала.

— Это непременно всплыло бы после ее смерти, — сказал Миша.

— Не факт.

— Тогда не знаю. У меня появилась к тому времени девушка, с которой я до сих пор.

— А Марина знала о том, что ты завел новые отношения?

— Да не было у нас с Мариной никаких отношений, — прижал Малахов руку к груди, всем видом показывая мне, как он устал от подобных вопросов. Наверное, я была не единственной, кто расспрашивал его об этом. — Не было, пойми! Длилось это всего ничего… да я не помню даже, сколько. Месяц, может. Со Светкой познакомился уже после того, как мы с Маринкой расстались… Светка была в курсе, что мы работаем вместе. Маринка тоже знала про то, что у меня появилась девушка, я и не скрывал. Светка приходила ко мне на работу. Они с Маринкой видели друг друга. И это все никаким образом не отозвалось. Ни там, ни там. Понимаешь?

— Понимаю. Не кричи только.