Венец безбрачия белого кролика

– Ну и где мой нос испачкан? Вечно ты шутишь! Все нормально.

– Нет! Он измазан черным, – мигом подхватила игру Глаголева.

Я захлопнул крышку, отдал пудреницу Арти и похвалил ее:

– Вы умница. Сразу поняли, что к чему. Дама и впрямь выглядит странно. Но не думаю, что она опасна. Скорее всего она просто рассматривает ваше прелестное платье и украшения и тихо завидует.

– Если предложение доставить меня домой сделано не ради приличия, то я воспользуюсь им, – шепотом сказала Артемона, – но я живу в поселке, правда, недалеко от Москвы.

– Прекрасно, – тоже негромко ответил я, – сам обитаю на Ново-Рижском шоссе, вернее, чуть в стороне от него.

– Надо же! – оживилась Артемона. – А где?

– Поворот на Нахабино, – соврал я, заранее подготовившись к такому течению беседы, – деревня Кострово. Мне надо проехать через Павловскую Слободу, потом до круга, уйти направо и еще километров пятнадцать. Детям нужен свежий воздух. Поэтому мы с женой решили пока пожить вдали от мегаполиса.

– Чудесно! – обрадовалась Глаголева. – Я как раз живу в Павловской Слободе.

– Удивительное совпадение, – сказал я, ощущая себя премьером Малого театра. – Пойдемте, что нам тут делать? Спектакль не нравится, а Кока все шампанское выпила.

– И возмущалась, что шипучка гадкая, – развеселилась Артемона.

– Просто Фу-уу, – добавил я.

Весело переговариваясь, мы забрали в гардеробе свои вещи. Я подал Артемоне шубку из баргузинского соболя, затем мы выбрались на улицу.

– Какое небо, – ахнула Глаголева, – темно-синее, звезды огромные сияют.

– Мороз крепкий, поэтому ясно, – пояснил я.

– Замечательно дышится, – отметила Артемона.

– Воздух пахнет антоновскими яблоками, – пробормотал я.

– Как вы красиво сказали! – воскликнула спутница.

Я хотел пояснить, что процитировал рассказ Ивана Бунина «Антоновские яблоки», но тут послышался голос:

– Артемона!

Мы разом обернулись. Я увидел ту странную женщину из театрального буфета, только сейчас на ней был старый, сильно поношенный пуховик.

– Добрый вечер, Арти, – сказала она.

– Здравствуйте, мы знакомы? – осторожно уточнила Глаголева.

– Ты меня забыла!

– Простите… я всегда отличалась слабой памятью. И сейчас не ясный день, – зачем-то решила оправдываться моя спутница.

– Я жена Макса!

– А-а-а, – протянула Артемона, но по ее тону мне стало понятно, что Глаголева понятия не имеет, кто это такой.

– Вернее, вдова, – мрачно произнесла тетка. – Ну как? В памяти что-то шевельнулось?

– Конечно! – кивнула Артемона. – Мне так жаль вашего супруга.

– Я Софья, супруга покойного Максима Задирайкина, – представилась по всей форме тетка.

Лицо Глаголевой на секунду изменилось, потом снова стало прежним.

– Ага! Теперь в мозгу прояснилось, – кивнула Софья. – Помнишь, что случилось?

Артемона пожала плечами.

– Извините, Софья. Мне Задиратов не знаком.

– Задирайкин, – поправила женщина.

Артемона выдохнула.

– Извините, сложная фамилия, вот я и перепутала. Хорошего вам вечера. До свидания.

– Подождите, пожалуйста, – жалобно протянула Софья, – не волнуйтесь. Мне ничего не надо. Ни денег, ни моральной помощи. Ищу тебя давно, пыталась проникнуть в поселок, да туда охрана не пускает. А тут случайно узнала, что ты собираешься на премьеру. Хочу тебе дать кое-что на добрую память о муже. Это принадлежало родителям Макса. Единственное их наследство.


Лицо Артемоны опять на секунду напряглось, но она быстро справилась со своими эмоциями.

– Спасибо. Право, мне неудобно брать у вас ценную вещь. Оставьте ее лучше себе. Я расскажу мужу о встрече с вами, госпожа…

– Задирайкина, – тихо подсказал я.

– Задирайкина, – покорно повторила моя спутница.

– К сожалению, жить мне здесь осталось недолго, – вдруг весело заявила Софья. – Не хочешь брать? Не надо. Хоть посмотри.

– Уезжаете? – приличия ради спросил я, чтобы заполнить время, пока Софья вытаскивает нечто из своей сумки.

– Да, да, да, – подтвердила Задирайкина, – меня ждет увлекательнейшее путешествие. Я давно его запланировала. Надеюсь, Лена не обидится, что бросаю ее. И… вот!

В руках Софьи оказалось нечто, обтянутое разноцветной бумагой, перевязанное лентами.

– Держи, – сказала она, протягивая подарок Артемоне.

Та стояла молча. В ту же секунду Софья сделала быстрое движение руками, на Глаголеву упало плотное коричневое облако. Сначала я не понял, что произошло. Но через мгновение Артемона истошно завизжала. А мне стало ясно: это туча рыжих тараканов. Насекомые забегали по голове и шубе Глаголевой. Меня передернуло от отвращения.

Софья захохотала. Я опомнился, сдернул с Арти манто, безжалостно бросил его на тротуар и начал отряхивать несчастную. Артемона перестала кричать, теперь она тряслась то ли от ужаса, то ли от холода. Она надела вечернее платье-корсет, тело от шеи до груди было открыто, в театре плечи прикрывала кружевная накидка, которая сейчас свалилась.

– Вот и славно, – обрадовалась Софья, – отлично прямо.

Я удивился: почему баба, сделав гадость, не сбежала? И в ту же секунду понял: она задумала еще нечто совсем уж дурное. В один миг я схватил шубу, в которой копошились тараканы, повалил Артемону прямо в грязный снег, набросил ей на голову и тело доху, и тут же на мех выплеснулась какая-то жидкость. Я отскочил в сторону, но одна капля попала мне на тыльную сторону левой кисти. Сначала я ощутил холод, потом едва удержался от вопля. Мне показалось, что в руку вонзилось раскаленное шило.





Глава 17




– Тараканы? – повторил Борис, перевязывая мне утром руку.

– Да, – кивнул я, – очень много. Наверное, Софья их не один день собирала по соседям. Когда она убежала, я увидел в сугробе обычную стеклянную банку, завернутую в подарочную бумагу.

– Господи, – передернулся Борис, – ненавижу тараканов. Но их не надо брать в чужих квартирах. Насекомых на «Птичке» продают как еду.

Меня затошнило.

– Питаться тараканами! Кто на это способен?

– Ну, в Таиланде их жарят, как шашлык, – пояснил секретарь.

– Пожалуйста, не продолжайте, – взмолился я.

– Насекомых едят экзотические животные и птицы, – объяснил Борис. – Странно!

– Все весьма неприятно, – заметил я.

– Софья решила сделать гадость Артемоне, – забубнил Борис, – отсюда банка с э… рыжими тварями. Не хочу их называть, чтобы вас не нервировать. А потом она…

– Плеснула в Арти кислотой, – перебил я. – Не спрашивайте, почему я понял, что сейчас произойдет нечто совсем ужасное. В голове щелкнуло: насекомые неспроста, ой неспроста. Говорю сейчас долго, а в реальности размышления заняли секунды. Я повалил Артемону, укрыл ее шубой, на ней было длинное манто в пол. Но поскольку я догадался набросить его и на голову, ступни оказались снаружи. На жене гробовщика были кожаные высокие ботинки на каблуке, изящные, дорогие. Если на них и попали капли, то они повредили только их.

Борис убрал аптечку.

– Во времена моего детства дамы брали в театр туфли, переобувались в гардеробе. Теперь же это моветон, старческие заморочки. Нынче можно с нарядом со шлейфом носить кроссовки. И ботильоны с бюстье прямо визг моды. Лично мне элегантные туфельки на женских ножках нравятся больше, чем кеды.

– Согласен с вами, – кивнул я, – но вчера обувь, которая, на наш с вами взгляд, категорически не подходит к выходному наряду, спасла Артемону от тяжелейшей травмы.

Борис поставил передо мной омлет.

– Ну, жизнь-то ей сберегли вы, а не ботинки. Даме надо молиться за вас до конца своих дней.

Я взял вилку.

– Вы же знаете, я считаю себя агностиком. Согласен с профессором Томасом Хаксли, который в тысяча восемьсот семьдесят шестом году ввел в употребление термин агностицизм. По определению ученого, агностик – это человек, отказавшийся от связанной с Богом веры и убежденный, что первичное начало вещей неизвестно, так как не может быть познано. Другими словами, агностик считает, что существование или несуществование Бога доказать невозможно.

– Вера не требует доказательств, – заметил секретарь, – на то она и вера.

Я рассмеялся.