Влюбленный призрак

— Нет, я не осветитель, — ответил он лаконично.

— Звукооператор?

— Тоже нет.

Ее взгляд стал вопросительно-удивленным. Тома́ решил не секретничать и сообщил, что занимается рекогносцировкой.

— Вы француз? — спросила она его на языке Мольера.

— Не стану отрицать очевидное. Вы чудесно владеете моим языком, — ответил Тома́.

— Мои родители французы. То есть мать была… Я выросла в Сан-Франциско, поэтому изъясняюсь на родном языке с некоторым акцентом.

— Уверяю вас, я никакого акцента не слышу, а я, между прочим, музыкант.

— Вы тоже кого-то потеряли?

— Да, отца.

— Вы выбрали какой-нибудь пакет услуг? Их столько, что немудрено растеряться.

— О каких услугах вы говорите? — спросил Тома́ по-прежнему осторожно.

— Я говорю о похоронах вашего отца.

— Он прошли давным-давно, — ответил он, решив не лгать. — Это долго объяснять. Когда ваша церемония?

— Завтра в полдень. Если честно, я очень боюсь этого момента.

— Не буду вас больше отвлекать, у вас наверняка много дел. Очень рад был познакомиться. Извините, это звучит неважно, учитывая обстоятельства.

— Не извиняйтесь, вы первый, кто после смерти мамы не мучает меня своими соболезнованиями. Я потеряла мать, а ее друзья говорят только о своем горе.

— Мне это знакомо, — сказал с улыбкой Тома́. — Помню, я часами утешал секретаршу отца, рыдавшую на моем плече.

— Все, мне пора бежать, — с сожалением сказала молодая собеседница. — Я тоже была рада вас здесь повстречать. Странно, ваше лицо кажется мне знакомым. — На прощание она протянула ему руку.

Тома́ пожал ее и, прежде чем уйти, все же решил кое-что добавить:

— Не бойтесь завтрашнего дня; в таком состоянии не очень соображаешь, что происходит. Понимание приходит потом, когда перестает звонить телефон и когда тебя накрывает чувство потери.

— Вы меня утешили, я признательна вам за откровенность.



Тома́ снова пересек парк. Отец дожидался его за воротами.

— Ты все рассмотрел? — спросил он.

— Я не вправе этим заниматься, — вырвалось у Тома́.

— Чем ты не вправе заниматься?

— Я согласился, не подумав, хотел сделать тебе приятное, но от последствий никуда не деться. Как я мог забыть о ее семье, о ее муже, которого я хотел возненавидеть? А ее дочь? Я не вправе похищать у нее останки матери.

Раймон заложил руки за спину и побрел вниз, к заливу. Тома́ нагнал его.

— Ты меня понимаешь?

— Мы не собираемся красть труп. Это всего лишь пепел, который все равно будет развеян.

— А вдруг ее дочь намерена похоронить его в мавзолее, там, куда приходят помянуть родных и близких сотни людей?

— Ты не можешь так нас подвести, Тома́, тем более в этом скорбном месте! Мы с Камиллой столько ждали момента соединения! У Манон вся жизнь впереди, а наша жизнь в прошлом.

— Манон?.. Ты знаешь ее имя?

— Подожди, я придумал, как тебя приободрить.

— Мне заранее страшно.

— Ты просто пересыплешь прах Камиллы в мою урну, а ее урну наполнишь песком, а еще лучше пылью, благо что в квартире, где мы поселились, ее полно. Немного поработать пылесосом — и ее наберется более чем достаточно. Ее дочь ничего не увидит и ни о чем не догадается. Пусть потом сколько угодно посещает этот дворец из «Тысячи и одной ночи».

— И пусть преклоняет колени перед мешком из пылесоса? Это и есть твоя гениальная идея?


— «Из праха мы созданы, в прах и обратимся» — это не мои слова.

— У тебя нет ничего святого!

— Не забывай, что мое упрямство спасло немало жизней. Ты считаешь, что мы этого заслужили? Растишь, растишь детей, а они потом запечатывают тебя в нише за стеклом. Спасибо, весьма признателен! Сначала хоспис, потом галерея праха.





10




Тома́ присел на террасе французской пекарни на бульваре Арсико. Он заказал большую чашку кофе и круассан с миндалем, который теперь с аппетитом уписывал.

— Колумбарий… — ворчал Раймон. — Что за гротескное слово? Я что, похож на голубя? Что-то не заметил там голубей.

— Так или иначе, нам нужен новый план.

— Ты прав. У меня их уже целых два, — оживился Раймон. — Всю голову себе сломал. Очень трудно сосредоточиться, ты так шумно жуешь. Начну с плана В.

— Почему не с плана А?

— Знаю я тебя, ты из принципа отбросишь первый план. Слушай! Ты втираешься в толпу приглашенных, дожидаешься конца церемонии, задерживаешься. Там обязательно будет где спрятаться. Дождавшись темноты, ты выходишь, забираешь урну и уносишь ноги. Просто, да?

— Каков другой план?

— Что я говорил? План А начинается так же. Народу соберется много, Камиллу все любили. Ее тщеславный муженек захочет всех угостить. Приглашенные отправятся на прием, а ты, оставшись один, произведешь манипуляцию с прахом, только при этом варианте ты пересыплешь ее прах в мою урну, а пустую оставишь в нише. Дело сделано, никто ничего не видел.

— Меня бесит твой оптимизм. Но ты учел мои возражения нравственного свойства, это отрадно.

— Я думал, что мы с этим разобрались, — сердито ответил Раймон. — Что ж, раз нет, предлагаю тебе компромисс. Оставь немного праха Камиллы в урне, вряд ли это что-то для нас меняет. Ее дочери не придется скорбеть впустую — я, разумеется, выражаюсь фигурально… Хотя, в сущности, так и будет.

Это предложение привело Тома́ в растерянность, но ему хотелось поскорее с этим покончить. Доев круассан, он облизал пальцы и показал кивком головы, что не возражает.

— Ты наставишь пятен на костюм, не забудь, он чужой! — захихикал отец. — Переоденься, мы немного побудем туристами.



Канатный трамвай ехал вниз по Калифорния-стрит. Тома́ отстукивал по деревянному сиденью ритм постукивания трамвайных колес по рельсам, отец остался стоять на подножке со смеющимся лицом, с развевающимися на ветру волосами — с той поправкой, что его волосы странным образом не развевались на ветру. Тома́ долго наблюдал за отцом и пришел к выводу, что тот еще больше помолодел.

Вагон стал тормозить на подъезде к конечной остановке, Раймон соскочил на ходу и поманил за собой сына.

— Что происходит в твоем мире с временем? Оно движется в обратную сторону вместе со стрелкой твоих часов? — спросил Тома́.

— Если ты собирался застать меня врасплох и заставить расколоться, то не надейся: я не спалюсь, когда цель так близка. Почему ты задаешь столько вопросов о моей жизни после смерти и почти не спрашиваешь о моей жизни до нее? Если тебе интересен ход времени, если ты хочешь восполнить утраченное нами за годы молчания, то валяй, сейчас самый подходящий момент. Ныряй! Что тебе хотелось бы узнать о твоем папе?

Этот вопрос погрузил Тома́ в тягостное раздумье.



Мсье Бартель проверил, ровно ли выставлены кресла под куполом колумбария, и поправил одно, слегка нарушавшее ровную линию.

— Вряд ли люди, которые придут проститься с мамой, обратят внимание на такую мелочь, ты напрасно беспокоишься, и потом, ты отлично знаешь, что она любила беспорядок, — сказала ему дочь.

— В этом смысле мы друг друга превосходно дополняли, — ответил Бартель. — Для меня беспорядок как острый нож.

— Тебе больше не придется наводить за ней порядок, — сказала Манон.

Бартель подошел к ней и взял за руку:

— Каждый горюет по-своему. Ты потеряла мать, я — жену. Знаю, ты позаботишься, чтобы завтра все получилось безупречно. Ты договорилась с органистом?

— Его пока не видно, но орган на месте. Я попросила установить пульт с клавиатурой подальше от алтаря, чтобы не бросался в глаза.

— Музыку-то будет слышно? — испугался Бартель.

— Это электронный орган, в случае чего можно будет просто усилить звук.

— Ты не забыла список произведений, который мы составили?

— Слова, ноты, поминутный план всей церемонии, все, как ты хотел. Я могу купить хронометр, если с ним тебе будет спокойнее.