Влюбленный призрак

2




Это было не просто ослепление, а ужасающее ощущение головокружения для человека, ни на секунду не допускающего потери самоконтроля, знающего, что от точности движений каждодневно зависит его карьера. Таков пианист, таков — в еще большей степени — хирург, и уж тем более таким был его отец, чей голос донесся сейчас прямиком с того света!

Тома́ прилип лбом к стеклу, вперив взгляд в балкон квартиры напротив в надежде прекратить охватившую его дрожь.

— Да отпусти ты ручку, из закрытого окна никто еще никогда не вываливался, — шутливо произнес голос.

— Ты меня предупреждал… — пролепетал Тома́. — Что я натворил?! Что это за сигареты? Я сжег свои нейроны!

— Успокойся, Тома́, прошу тебя! — прогремел голос. — То, что ты сейчас меня слышишь, не имеет к этому никакого отношения.

— Не имеет отношения? — повторил Тома́, не отлипая от стекла. — Я разговариваю с призраком моего отца! Господи, как кружится голова, я этого не переживу…

— Оставь в покое Господа. Спасибо за призрака, ты очень любезен. У тебя паническая атака, при сложившихся обстоятельствах это простительно. Помнишь хитрость, которой я тебя учил для преодоления страха перед выходом на сцену? Приложи ладони ко рту, вдохни и выдохни, углекислый газ сделает свое дело, и твое самочувствие быстро улучшится. Я бы охотно тебя поддержал, если бы мог, но, увы, это не в моих силах. То, что мне удается говорить с тобой, — уже большое достижение.

Тома́ почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и осел на паркет. Съежившись в клубок, он зажал голову между коленями.

— Брось, Тома́, хватит вести себя как ребенок.

— Сначала крылатые коровы, теперь я слышу призрак отца… Почему я не могу жить как все? Стоит мне выпить — и меня раздувает как кашалота, затянусь косячком — и у меня чувство, что я сейчас подохну…

— Не пори чушь, любой из нас расплачивается за свои излишества, просто одни это признают, а другие блефуют, вот и все.

— Умоляю, пусть этот голос стихнет! — завопил Тома́, зажимая себе уши.

— Я просто хотел тебя подбодрить, зачем грубить?

Но Тома́ не испытывал никакой бодрости, слыша голос мертвеца так живо, как если бы тот оказался в одной с ним комнате.

— Если ты решишься поднять голову, то убедишься, что органы чувств тебя не обманывают, — сообщил голос.



Тома́ набрал в легкие побольше воздуху и приподнял голову. В темном углу в своем любимом глубоком кресле из черной кожи восседал его отец. От этого зрелища в горле Тома́ застряло единственное пришедшее ему в голову слово:

— Папа?..



Годовщина кончины отца, стресс накануне концерта, усталость, косяк, к которому ни в коем случае нельзя было прикасаться, — все это вместе взятое вполне могло наделить смыслом явную бессмыслицу.

— Высплюсь ночью — и завтра все придет в норму, — прошептал он.

— Обязательно объясни мне в следующий раз, что такое, по-твоему, «норма». Нормально ли, чтобы молодой человек твоего возраста, приятной наружности, можно сказать, вылитый отец, виртуозный мастер своего дела, накануне очередного концерта сидел один, да еще в квартире своей мамаши? Если это и есть твоя «норма», то забери ее себе, спрячь и никому не показывай. Подойди, хочу тебя хорошенько разглядеть.

Но Тома́, окаменевший от этого видения, не мог шелохнуться.

— Как хочешь. Попробую сам до тебя добраться, но учти, мои движения пока что немного хаотичны. В ближайшие часы это должно наладиться. Хотя наши с тобой представления о времени не вполне тождественны.



Тома́, вытаращив глаза, следил, как фигура отца, покинув кресло, движется к каминной трубе, оттуда скользит вдоль стены и, добравшись до письменного стола, присаживается на его краешек.

— Гляди-ка, я неплохо справляюсь! — радостно сообщил отец. — Понимаю, тебя это шокирует. Пойми, ты не жертва галлюцинации, перед тобой действительно я, можешь мне поверить.

— У меня такое ощущение, что ко мне обращается Марсель.

— Что еще за Марсель? — осведомился Раймон.

— Осветитель в концертном зале Плейель. Комментируя мое исполнение, он всегда повторяет: «Можете мне поверить, мсье Тома́…»

— Ты веришь какому-то осветителю?

— Да, он страстный меломан.

— А как насчет доверия к родному отцу?

— Маленькая подробность: Марсель жив. Это кое-что значит! — Тома́ поморщился от сильного сердцебиения. — Надо же, я тебе отвечаю! Конечно, это галлюцинация!


— Заметь, я догадывался, что придется запастись терпением, и подготовился к этому, как время ни дорого. Вернемся к твоему детству. Когда я садился вечером в ногах твоей кроватки и рассказывал тебе на сон грядущий сказки про фей и про демонов, существ со сверхъестественными способностями, обитателей далеких краев, ты слышал меня в темноте? Соглашался верить в придуманные мной миры?

Тома́ кивнул в знак согласия.

— Так что же с тобой с тех пор произошло?

— Ты останешься здесь, а я встану, пойду в ванную, умоюсь холодной водой, а когда вернусь, тебя здесь уже не будет. Договорились?

— Ну и упрямец ты! Ты что, не рад меня видеть?

Тома́ не ответил. Собрав все силы, он выполнил свое обещание: встал, вышел и тихо закрыл за собой дверь кабинета. Умывшись, он прилег на диван в гостиной. Голова еще кружилась. Он закрыл глаза и задремал.



Разбудил его звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Он открыл глаза и увидел, что над ним стоит его мать и с нежностью смотрит на него:

— Ты забыл, что у тебя здесь по-прежнему есть своя комната?

— Я не собирался задерживаться, — ответил он, потягиваясь.

Выйдя из оцепенения, он резко повернул голову и испуганно, как загнанный зверь, огляделся.

— Что с тобой? — взволнованно спросила Жанна.

— Ничего, — ответил он, растирая себе затылок. — Ты в курсе, что твоя лучшая подруга хранит здесь у тебя никакие не сигареты? Неудивительно, что она курит втихаря!

Жанна вскинула голову и понюхала воздух.

— Все понятно! — в ее голосе звучало раскаяние. — Ты, должно быть, ошибся ящиком, сигареты Колетт — в том, что справа.

— А в левом чьи?

— Нечего смотреть на меня прокурорским взглядом, в моем возрасте я могу делать все что захочу!

— Успокой меня: это у тебя вместо обезболивающего?

— Зачем столько пафоса? Как у меня мог вырасти такой серьезный сын? Что я упустила в твоем воспитании?

— У нормальных родителей несколько иные заботы…

— Согласись, эти твои «нормальные родители» — невозможные зануды. Я не сразу стала твоей матерью, сначала я была девушкой поколения 1968 года. Мы не пристегивались за рулем, гоняли с развевающимися на ветру волосами, пили, курили, потешались над всем, особенно над собой, не боясь никого задеть, выходили на демонстрации под лозунгами защиты, а не ограничения свободы, а еще мы знали, что такое частная жизнь. Кое-кто умирал молодым, зато какая это была жизнь!

— Что ты кладешь в свои косяки? — осведомился Тома́, стараясь не показывать озабоченности.

— А что я, по-твоему, могу туда класть? Это всего лишь травка, но самая классная. Согласна, без привычки она кажется крепковатой, после нее просыпаешься с тяжелой головой, но не сомневайся, твое исполнение ничуть не пострадает… Но неужели это мой косячок так тебя скрутил? Что это с тобой?

Пришлось Тома́ поведать матери о странной галлюцинации, посетившей его в соседней комнате. Она задумчиво его выслушала и согласилась, что, возможно, превысила при составлении смеси оптимальную дозу.

— Что он тебе наплел? — полюбопытствовала она, садясь рядом. Можно было подумать, что сейчас последует пересказ беседы с соседями по лестничной клетке.

— Что я не выпаду в окно.

— Какие странные мысли! Это все?

— Больше ничего особенного, разве что то, что он, возможно, излишне надо мной трясся, когда я был маленьким…

— Возможно? А то ты не помнишь, как он носился с тобой, как ограждал тебя от любого сквозняка, как кутал тебя — не дай бог простудишься? Сколько раз я видела, как ты возвращаешься из школы весь в поту. Что поделать, как врач, он повсюду видел заразу. Обо мне он тебе, конечно, ничего не сказал?

— Перестань, мама, это была галлюцинация, а не светская беседа.

— Мало ли что… Мне он тоже снился вскоре после… Ну, ты понимаешь.

— Он с тобой разговаривал? Ты его действительно видела? — оживился Тома́.

— Да, видела, я же сказала! И да, он со мной разговаривал.

— Ну и что же он тебе говорил?

— Что он очень огорчен. Но я его извинений не принимала. Признаться, он являлся, когда я была слегка под мухой. Как выглядел твой отец? Он был в хорошей форме?

— Вполне… Сам не знаю, зачем я тебе отвечаю. Абсурд какой-то!

— Тебе было хорошо от этой встречи?

— Я так не сказал бы.