Возроди меня

– Как посмотреть.

Кенджи хохочет:

– Ладно-ладно. Хочешь вернуться?

Я вздыхаю и гляжу вдаль.

– Я бы еще погуляла. Мне многое надо обдумать, разобраться…

– Понял, – сочувственно смотрит на меня Кенджи. – Ну, думай.

– Вот спасибо…

– Ты не против, если я пойду? Шутки шутками, но дел по горло.

– Иди, все нормально.

– Точно? Ты сама справишься?

– Справлюсь, справлюсь, – ворчу я и пихаю его в спину. – Отлично справлюсь. Я все равно не бываю одна, – указываю я на сопровождение. – Вон, парни за мной присмотрят.

Кенджи кивает, коротко сжимает мне локоть и бежит обратно на базу.

Через несколько секунд я остаюсь одна. Вздохнув, я поворачиваюсь к воде, ковыряя мыском песок.

В мыслях царит хаос.

Я разрываюсь между волнениями и тревогами, чувствую себя в ловушке страха перед неминуемым провалом в качестве руководителя и дурных предчувствий насчет загадочного прошлого Уорнера. Сегодняшний разговор с Хайдером все только усугубил. Меня задело, как его шокировало, что Уорнер не счел нужным рассказать мне о семьях (и детях), с которыми вырос. Сколького же еще я не знаю? Сколько секретов еще предстоит вытащить на свет?

Когда я смотрю ему в глаза, я не сомневаюсь в своих чувствах, но иногда общение с Уорнером как удар хлыстом. Он настолько не привык делиться элементарными переживаниями, что каждый день меня подстерегают новые открытия. Не все плохие – большая часть того, что я узнаю, заставляет меня любить Уорнера еще сильнее, однако даже безобидные новости порой ставят меня в тупик.

На прошлой неделе я застала его в кабинете за прослушиванием старой виниловой пластинки. Я уже видела его коллекцию – у Уорнера гора пластинок, выданных Оздоровлением вместе со старыми книгами и произведениями искусства (ему полагалось разобраться и решить, что оставить, а что уничтожить). Но я никогда не видела, чтобы он просто сидел и слушал музыку.

В тот день он не заметил, как я вошла. Он сидел неподвижно, глядя в стену, и слушал, как я позже выяснила, Боба Дилана. Я заходила в кабинет спустя несколько часов, когда Уорнер уже ушел, не в силах побороть любопытство – Уорнер слушал одну и ту же песню, переставляя иглу всякий раз, когда заканчивалась дорожка, и мне хотелось посмотреть какую. Оказалось, композицию «Like a Rolling Stone».

Я промолчала, решив подождать, не расскажет ли он сам, в чем дело. Но Уорнер вообще не коснулся этой темы, даже когда я спросила, что он делал днем. Это не было ложью, но умолчание заставило меня гадать, почему он таится от меня.

Содрать бы покровы, окутывающие его биографию: хочу знать и плохое, и хорошее, вытащить наружу его секреты и покончить с ними раз и навсегда, потому что сейчас мое воображение опаснее любого из его признаний. Но я не знаю, как это сделать.

К тому же сейчас столько перемен, мы заняты с утра до вечера; подумать о своем не хватает времени. Я даже не могу внятно ответить, куда сейчас движется наше Сопротивление. Меня волнует тревога Касла, тайны Уорнера, дети других верховных главнокомандующих.

Я глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю, глядя на воду в попытке очистить ум и сосредоточиться на текучих движениях океанской глади.

Всего три недели назад я чувствовала себя сильнее, чем за всю жизнь: я наконец научилась пользоваться своей силой, умерять ее и усиливать, а самое важное – включать ее в нужный момент, а в другое время отключать. Я же раздробила Андерсону ноги, даже не коснувшись его, и стояла не дрогнув под свинцовым градом, когда солдаты опустошали магазины своих автоматов! Я была неуязвимой.

Но новая должность мне не по плечу. Оказывается, политика – это наука, которую я не понимаю. Убивать, разрушать, стирать с лица земли – это я все умею. Распалиться и ввязаться в бой – тоже. Но терпеливо разыгрывать странные шахматные партии с группкой незнакомцев с разных континентов?

Господи, насколько проще было бы кого-нибудь пристрелить!



Я медленно возвращаюсь на базу – в тенниски набился песок. Меня бросает в дрожь при мысли, какой разговор заведет Касл, но я уже слишком далеко зашла. Дел предстоит великое множество, и единственный способ разобраться с этой историей – пойти до конца. Придется выдержать, что бы там ни было. Со вздохом я сжимаю и разжимаю кулаки, чувствуя, как сила входит и уходит из тела. В этом скрыто странное наслаждение – разряжать себя произвольно, когда захочется. Приятно ходить целыми днями, когда сила во мне спит. Приятно нечаянно коснуться Кенджи, не боясь навредить. Подхватываю пригоршни песка и включаю силу: зажатый в кулаке песок превращается в прах. Отключаю силу: песок сеется из кулака, оставляя на ладони мельчайшие вмятинки.

Бросаю песок и отряхиваю ладони, щурясь на утреннее солнце. Оглядываюсь в поисках солдат, которые всегда следуют за мной, как тени, и вдруг никого не оказывается рядом. Странно, я их видела минуту назад.

И тут я почувствовала

боль

точно взорвавшуюся в спине.

Острая, пронзительная, неистовая, она на мгновение ослепляет. Я в ярости оборачиваюсь, но гнев сразу отходит на второй план, и чувства притупляются, хотя я и цепляюсь за них. Судорожно собираю энергию, даже завибрировав от электрикума, и поражаюсь собственной глупости – надо же, забыть снова «включиться» и так расхаживать по открытой территории! Так увлечься невеселыми раздумьями! Пуля в лопатке лишает меня возможности действовать, но я, пересиливая боль, стараюсь разглядеть, кто на меня напал.

Поздно.

Другая пуля ударяет в бедро, но я уже «включилась», поэтому она отскакивает, не причинив большого вреда. Энергия слабеет с каждой минутой – наверное, из-за кровотечения. Я вне себя от досады, как быстро и легко меня вывели из игры.

Дура, дура, дура…

Я спотыкаюсь на песке, когда пытаюсь ускорить шаг. Убийца может быть где угодно – и кем угодно, а я даже не знаю, куда смотреть. Неожиданно в меня попадают еще три пули – в живот, запястье и грудь. Они отскакивают, но кровь все равно идет. От пули, засевшей в спине, по телу расходятся стрелы слепящей боли, я не могу вздохнуть широко открытым ртом. Боль такой силы, что я невольно думаю – может, это особый пистолет и уже придумали особые пули…

О-о-о…


Я издаю едва слышный звук, когда с размаху падаю на колени и они уходят в песок. Я уже не сомневаюсь, что пули смазаны ядом, то есть даже поверхностные ранки смертельно опасны…

Я падаю – закружилась голова – спиной на песок. Перед глазами все мечется, не могу понять, что вижу. Губы немеют, кости становятся мягкими, кровь, моя кровь хлещет быстро и странно, и я начинаю смеяться, разглядев в небе птицу – не одну, а целую стаю, и вот они летят, летят, летят…

И вдруг я не могу дышать.

Кто-то хватает меня за шею и тянет назад. Задыхаюсь, выплевывая легкие, не чувствую языка и брыкаюсь в песке так яростно, что с ног слетают тенниски. Подступает смерть – как скоро, как скоро, я все равно была слишком уставшей, но тут…

На шею ничего не давит.

Рука мгновенно исчезает.

Кашляя, хватаю ртом воздух. Песок в волосах и на зубах. Я снова различаю краски и птиц, целую стаю птиц, оборачиваюсь – и…

Хруст.

Что-то ломается, судя по звуку, кость. На секунду зрение становится четким, и мне удается разглядеть то, что передо мной. Вернее, кого-то. Я щурюсь, судорожно сглатываю пересохшим ртом, готовая проглотить свои щеки. Наверное, это все действие яда, но нет – это Назира, удивительно красивая, стоит передо мной и сжимает руками странно длинную, вялую шею человека, который мешком валится на песок.

Она подхватывает меня на руки, как ребенка.

– Какая ты сильная и красивая, – бормочу я. – Такая сильная… Я хочу быть как ты…

А Назира отвечает «шшш» и говорит, что со мной все будет в порядке.

И уносит меня.





Уорнер




Паника, ужас, вина, сорвавшийся с цепи страх…

Не чувствуя ног бегу к нашему недостроенному медицинскому крылу на пятнадцатом этаже. Сердце так колотится, что от этого физически больно. Стараюсь не утонуть в черноте собственных мыслей. Борюсь с инстинктивным желанием зажмуриться, когда одолеваю лестницу через две ступеньки – ближайший лифт, разумеется, не работает в связи с ремонтом.

Никогда еще я не был таким дураком.

О чем я думал? О чем? Заболтаться и умудриться отойти! Я продолжаю совершать ошибки и строить догадки. Вот бы сейчас воспользоваться грубым словарем Кишимото – как я хочу выругаться! Никогда я не был так зол на себя. Я ни минуты не сомневался, что с Джульеттой все в порядке, что она не выйдет на открытую местность без защиты…

Неожиданно меня охватывает ужас.

С трудом подавляю его.

Подавляю, хотя грудь ходит ходуном от быстрого бега и бешенства. Злиться на боль бессмысленно, однако я злюсь. Чувствую свое бессилие. Я хочу видеть Джульетту. Я хочу ее обнять. Я хочу спросить, как она могла пойти без своей силы одна по берегу океана…

В груди что-то готово лопнуть, когда я взбегаю на верхний этаж. Легкие горят огнем, сердце бешено качает кровь. Но я все равно бегу по коридору – отчаяние и ужас несут меня к Джульетте.

Останавливаюсь, и тут меня нагоняет страх. Волна страха обрушивается на спину, и я сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени и стараясь отдышаться. Эта непрошеная боль довольно сильна – в глазах начинает предательски пощипывать. Энергично моргаю, борясь с нахлынувшими эмоциями.

Как это могло произойти? – спрошу я Джульетту.

Ты что, не понимала, что тебя попытаются убить?

Меня уже трясет, когда я добегаю до нужной палаты. Я почти не отдаю себе отчета в том, чье это вялое, окровавленное тело на металлическом столе. Полуослепленный, я бросаюсь вперед и прошу Соню и Сару снова сделать то, что однажды им уже удалось: помочь мне спасти ее.

Постепенно до меня доходит, что в палате мы не одни.

Я срываю пиджак. Присутствующие вжимаются в стены – люди, которых я, наверное, знаю, но не считаю необходимым помнить их имена. Одна чем-то выделяется из них.

Назира.

Я готов ее задушить.

– Пошла вон, – каркаю я каким-то чужим, хриплым голосом.

Она явно шокирована моими словами.

– Не знаю, как вы это устроили, – продолжаю я, – но это ваша вина, твоя и твоего брата, ваших рук дело…

– Если хочешь познакомиться с виновником, – холодно и ровно говорит Назира, – тебе никто не мешает. Документов при нем нет, но татуировки на руках указывают, что он, возможно, из соседнего сектора. Его труп в конвойном помещении в подвале.