Вредная волшебная палочка

Я села на узкое сиденье и начала вдохновенно фантазировать:

— Я работаю в интернет-издании, которое пишет статьи о советском прошлом. Хотим рассказать подробно, как люди тогда жили. Выросло поколение, которое никогда не видело «пятачка» для метро, «двушки» для телефона-автомата. Недавно мы узнали, что в те годы существовали лесные школы в Подмосковье, там мог жить и учиться любой ребенок. Одной из них много лет заведовали вы.

— Нет, — возразила Серафима, — так называемая лесная школа принимала ребят с проблемами здоровья. Они там лечились, а чтобы не отстать от сверстников, проходили школьную программу. Основной упор делался на лекарства, процедуры, правильное питание, уровень преподавания оставлял желать лучшего. А я заведовала интернатом, где обучались здоровые в физическом плане ребята. У меня они жили кто год-два, а кто и больше. В зависимости от занятости родителей.

— Здоровые в физическом плане ребята, — повторила я. — Уж извините, но фраза построена так, что ждешь продолжения: но больные душой.

Серафима исподлобья взглянула на меня.

— Правильно уловили суть вопроса. Именно так. На первый взгляд у большинства учеников было все: просторная комната в роскошной родительской квартире, дорогая модная одежда, которую папа-мама из-за рубежа присылали, деликатесы на столе, лучшие игрушки, прекрасное медобслуживание, няньки, домработницы, репетиторы, деньги на баловство. Все у ребенка есть, а счастья нет. Почему малыш или подросток горевали? Папа с мамой есть, но они так далеко, что возникает ощущение, что ты сирота.

— Хозяйка! — заорал со двора грубый голос. — Эй! Примите заказ! Некогда нам!

Серафима подскочила.

— Стиральную машину привезли! Ведь сказала в магазине: вечером покупку доставьте, не утром. И нате вам! Простите, я оставлю вас ненадолго одну.

— Может, надо помочь? — осведомилась я.

— Спасибо, — улыбнулась владелица дома, — там никакой особой работы нет, только надо посмотреть корпус на предмет вмятин, сколов.

Серафима быстро удалилась, и почти сразу я услышала со двора ее удивленный голос:

— Какая большая…

— Стандартная, — ответил баритон, — вы разве в магазине на нее не полюбовались?

— Там их много. Размер точно не определишь.

— И то верно. Где пленку снять?

— Давайте здесь.

Раздался шорох, скрип и возглас Серафимы:

— Голубая!

— Такую выбрали. Чего удивляетесь? Или мы что-то не то привезли?

— Нет-нет, все хорошо.

— Куда ставить?

— В постирочную. Вы ее сегодня подключите?

— Конечно. Все оплачено. Куда тащить?

— Идите за мной.

Снова шорох, скрип, звук шагов, и Серафима воскликнула:

— Вы мою новую стиральную машину во дворе оставили.

— Сначала хочу посмотреть, где ее место, — растолковал мастер, — занимайтесь своими делами. Когда все проверю, позову вас и подключу.

Минут через десять Серафима вернулась в комнату.

— Вас можно поздравить? — улыбнулась я.

Хозяйка махнула рукой.

— Скорей посочувствовать. Покупка бытовой техники настоящее испытание. Вас интересуют дети в интернате?

— Да, — кивнула я, — хочется, чтобы наши читатели знали, кто у вас воспитывался. Заведение считалось закрытым?

— Мог ли туда попасть любой ребенок с улицы? — уточнила Серафима. — Конечно, нет.

— Ты чего, купила стиралку? — донеслось со двора.

Серафима встала, подошла к окну и выглянула на улицу.

— Катя, у меня человек в гостях.


— Ну и пусть сидит, — ответила девочка, — у калитки машина стоит. Доставка техники.

— Потом поговорим, — отрезала Круглова и вернулась к столу. — Чтобы я взяла ученика, ему полагалось иметь направление. В Ореховке, это в десяти километрах отсюда, располагался обычный детдом. Туда направляли тех, кого служба опеки забирала у нерадивых родителей, пьяниц, наркоманов. А у меня жили ребята из другого социального слоя. Ореховские чувствовали себя счастливыми, их жизнь в приюте резко менялась к лучшему: регулярное питание, чистая одежда и постельное белье, своя кровать, в комнате не более пяти человек, и они все дети. Игрушки, книги, учеба в школе… Всего этого в родной семье детдомовцы не имели. Для них было удачей на гособеспечение попасть. А мои плакали по ночам, потому что еда им не нравилась, игрушки-книги общие, в столовую надо ходить по часам. У них дома по-иному было: когда хочешь — открываешь холодильник, а там всего полно. В особенности девочки убивались. Шампунь, мыло — все отечественного производства, а у них родители или за границей живут, или постоянно туда летают, или могут в Москве что угодно достать. И среди ореховских, и среди моих попадались вороватые особы. Но первые крали от голода или полной безнадежности. Зима пришла, а у бедняжки одни босоножки, денег нет, мать пьяная спит. Что делать? Ответ находился быстро: украсть. А вторые тащили вещи из желания обратить на себя внимание, ущипнуть родителей. Как сказала мне одна девочка: «Да! Я сперла у училки кошелек. Хотела, чтобы меня посадили!» Я изумилась: «Вот уж странное желание!» Девочка скривилась: «Если дочь за решеткой, у матери испорчена анкета. Ее за рубеж не выпустят, сидеть ей в Москве. Наконец-то она со мной всегда будет».

— Бедняжка, — пожалела я незнакомого ребенка. — Плохо, когда матери нет. Хотя лично я не страдала от отсутствия родителей.

Лицо собеседницы изменилось.

— Вы сирота? — осведомилась она участливо.

— Никогда не видела ни мать, ни отца, — подтвердила я.

— Детдом? — спросила Круглова. — Московский?

— Нет, нет, — возразила я, — у меня есть бабушка, Изабелла Константиновна! Совершенно замечательная! Поэтому я никогда не считала себя сиротой.

В глазах Серафимы Николаевны вспыхнул огонь.

— Изабелла Константиновна? Редкое сочетание имени и отчества. Знаю только одну женщину, к которой так обращаются. Погодите-ка… Степанида! Степашка?

— Это мое домашнее прозвище, — засмеялась я, — и школьная дразнилка. Если кто окликает меня сейчас: «Степашка», — я сразу понимаю: человек учился вместе со мной! Вы знакомы с моей бабулей?

— Да, — улыбнулась Серафима, и теперь на ее лице была не дежурно-вежливая, а совершенно искренняя, радостная улыбка, — она часто приезжала к Монтини. Помню вас крохотной, смешной девочкой. Так выросли. Ох, простите. Идиотское замечание. Вот я в своем далеком детстве терпеть не могла, когда подружки мамы хватали меня, тискали, целовали и приговаривали: «Уси-пуси, какие мы большие».

Я рассмеялась.

— Я испытывала похожие чувства в подростковом возрасте, но давно стала взрослой и спокойно реагирую на слова о том, что более не являюсь малышкой. Замечания о возрасте перестали меня задевать.

Серафима усмехнулась.

— Все впереди. Лет в сорок пять, когда некая девица годков этак семнадцати из-за своей глупости и дурного воспитания произнесет при тебе: «Сорокалетние старухи совершенно не умеют одеваться», — ты испытаешь желание наподдать хамке. Деточка, что на самом деле привело тебя ко мне? Говори откровенно!

Послышался стук, я повернула голову и увидела, что на подоконнике появились некогда белые, а сейчас серо-грязные кроссовки.

— Катя! — возмутилась хозяйка. — Ты что творишь? Совесть у тебя есть?

В окне показалась девочка лет тринадцати.

— А у тебя, бабка, совесть есть?

Лицо Кругловой покрылось красными пятнами.

— Убери обувь. Потом побеседуем.

— О чем? — с вызовом осведомилась девочка. — Отвечать не надо, я прекрасно знаю, что сейчас услышу: «Екатерина, как ты могла припереть грязные кроссы и плюхнуть их на подоконник, да еще в присутствии чужой бабы?»

Щеки Серафимы посерели.

— Катя! Ты…

— Специально при посторонней это сделала, — с вызовом заявила девочка. — Пусть все знают! У твоей внучки нет хороших вещей, донашивает старье…

— Ботинки целые, тебе по размеру, — почему-то начала оправдываться бабушка, — если их помыть, они выглядят как новые.

— Ты ничего не понимаешь в моде, — закричала маленькая нахалка. — Бабка, которая на голове носит сарай с начесом, не может рассуждать, блин, про фэшн. Да такие говнодавы сто лет никому не нужны.

Серафима вздохнула.

— Катя, дай нам поговорить. Хорошо, купим тебе новые ботинки.

Но девочка не собиралась отступать.

— Ботинки! Ха! Это у тебя валенки с галошами. А я ношу кроссы! Она мне купит! Что? Дерьмо! Где? В дыре на станции! Вся школа ходит в Валентино, Диоре со стразами, одна я нищая оборванка.

— Очень хорошие кроссовки, — сказала я, — на мои похожи, посмотри в прихожей.

Лицо девочки исказила злая гримаса.

— Я не сплю, как некоторые, с богатыми папиками за подарки. Не дура я! То, что у вас, все журналы рекламируют. А у меня дерьмо, типа фейк! Через пару лет я смогу тоже найти себе старичка и тоже кому-нибудь скажу: «Твои лоховские прямо как мои от Гуччи». Бабка мне три дня назад сказала: «Донашивай, что есть, денег нет». А сегодня стиралку привезли. На внучку ей деньги потратить жалко, а на машинку нет? Постирать руками можно. А мне босой ходить?

Серафима Николаевна сделала глубокий вдох, но промолчала.

— Если есть какие-то лапти, ты уже обута, — ответила я, — и тебе придется ждать долго папика, да и богатого дедушку можно не найти. Иди работать.

— Ха! Куда меня возьмут! — скривилась хамка.