Заметки о любви

– А что случилось с Пенсильванией?

– Она на своем месте. Просто мы ее проспали.

Повисает молчание, и снова раздается царапанье ручки.

– Что ты пишешь?

– Да так, делаю заметки.

Хьюго придвигается к краю кровати. Его ноги запутываются в ремнях, когда он пытается слезть, и парень чуть не кувыркается вниз, но ему удается удержать равновесие и спрыгнуть на пол. Мэй, которая сидит на нижней полке с блокнотом на коленях, поднимает на него глаза. Она уже успела переодеться в черные джинсы и серую футболку с логотипом «Охотников за привидениями». Хьюго замечает, что лак для ногтей на ее пальцах ног такого же оттенка фиолетового, что и оправа ее очков.

– Ого! У тебя ужасный почерк!

– Не самый ужасный в мире.

– Ты же понимаешь, что вот эти синие линии нарисованы не просто так, да? Нужно писать между ними.

Мэй смотрит на него в притворном возмущении, а потом подгибает под себя ноги, чтобы он смог сесть на другом конце постели.

– Я работаю над вопросами для интервью с Айдой.

– Хочешь попрактиковаться на мне? У меня офигенно получается американский акцент.

– Уверена, что так. Но ты не Айда.

– Точно. И о чем ты собираешься ее спрашивать?

– О ее жизни. Надеждах. Страхах.

– Что ж, – прислоняясь спиной к окну, говорит Хьюго, – мы точно знаем про страхи Роя. Он боится, что в вагоне-ресторане закончится яблочный пирог.

С улицы раздается приглушенный голос Людовика, который объявляет об окончании остановки, а затем тяжелые шаги пассажиров, возвращающихся в поезд. Дверь их купе закрыта, но они слышат, как возвращается на свое место их сосед. Затем поезд, дернувшись пару раз вперед, отъезжает от перрона.

Хьюго кивает на блокнот Мэй.

– Так какой у тебя план?

– Думаю, что начну снимать документальный фильм, – глядя на него через очки, отвечает девушка.

– Об Айде.

– Типа того. Ты же видел их с Роем вчера вечером. Подумай, сколько еще сейчас людей в этом поезде, сколько еще историй любви! Я хочу снять фильм об этом.

– О любви и поездах?

– О любви и поездах, – соглашается Мэй и, склонив голову, пристально смотрит на Хьюго. – Слушай, а каким одним словом ты мог бы описать любовь?

Хьюго растерянно смотрит на нее, и почему-то его сердце вдруг начинает биться быстрее.

– Понятия не имею.

– Это может быть все что угодно. Например, пицца.

– Пицца? – удивленно переспрашивает он. – Почему пицца?

– Это… неважно. Можешь подобрать любое слово. Без разницы.

– Нет, погоди! Почему ты думаешь, что любовь похожа на пиццу? – с ухмылкой спрашивает Хьюго, и Мэй бросает на него полный нетерпения взгляд.

– Я тут ни при чем.

– Нет, почему ты сказала, что любовь похожа на…

– Хьюго!

– Ладно, ладно. Мне нужно время, чтобы подумать. Особенно если надо сочинить что-то получше, чем пицца.

– Тебе нужно отвечать быстро. Первое, что приходит в голову.

Почему-то первой мыслью Хьюго становится их разговор прошлой ночью и то, как легко ему было болтать с ней в темноте. Но это не одно слово, и они не влюблены, поэтому он думает о Маргарет, вспоминая проведенные вместе годы и пытаясь отыскать определение этому. Но в голову ничего не приходит.

– Это не по мне, – хмурясь, говорит парень. – Я предпочитаю все обдумывать.

– Какой ты скучный!


– Знаешь, что может помочь?

– Что?

– Пицца, – отвечает Хьюго и смеется, когда Мэй закатывает глаза. – Это шутка. Я хотел сказать, кофе.

Они решают пропустить церемонный завтрак в вагоне-ресторане, купив вместо этого коробку пончиков, и находят свободный стол в вагоне-гостиной. Рядом с ними разбираются с билетами два помощника кондуктора и пожилой мужчина раскладывает пасьянс из колоды, на рубашках карт которой изображен логотип «Чикаго Кабс»[9]. В это время здесь было спокойно.

– Почему именно любовь? – спрашивает Хьюго, открывая коробку с пончиками.

– Пожалуй, слишком рано для таких философских вопросов, – отвечает Мэй и поднимает свою кружку с кофе.

– Просто… Я понимаю, почему поезда. Но почему истории любви?

– Потому что, – говорит девушка, сверкнув глазами, – что может быть более личным? – Хьюго все еще пытается найти связь, а она тем временем продолжает: – Тем более раньше мне ни разу не представлялась такая возможность. Все мои фильмы были простенькими, потому что такой же была и моя жизнь. Наверное, это и создало определенные проблемы. Например, однажды я сняла фильм про белку, которая застряла в нашей вентиляции, и если честно, эта белка была не намного хуже, чем ребята из театрального кружка, которых я обычно снимаю. Чаще всего площадками для моих съемок становилась бакалейная лавка, школа или заправка, потому что больше у нас и пойти-то некуда. И вот я еду в поезде, где столько разных людей из совершенно разных мест, и у каждого – миллион историй.

Парень пару секунд обдумывает ее слова.

– Значит, ты будешь делать путевые заметки.

– Ничего научного, конечно, но… да. – Мэй слизывает с пальца сахарную пудру. – Похоже, это самое подходящее название.

– Путевые заметки о любви, – глядя в окно, за которым слишком быстро проносится мир, говорит Хьюго.

Мэй кивает.

– И поездах.

– Помнишь видео, которое ты сняла для меня? – спрашивает он, повернувшись к Мэй лицом, и она поднимает брови. – Прости. Не для меня конкретно. Для этого путешествия.

– Ну да…

– Так вот, мне он не показался «простеньким». Если честно, как только я посмотрел его, то сразу понял, что…

Мэй улыбается.

– Что вместо меня тебе стоит пригласить восьмидесятичетырехлетнюю старушку?

Хьюго качает головой, ему очень хочется, чтобы она услышала его мысль.

– Нет. Я понял, что ты интересная девушка. Мне сразу захотелось познакомиться с тобой. И это всего за каких-то пару минут. Да, видео было коротким, но как много тебе удалось им сказать!

– Ты задал хорошие вопросы.

– Возможно. Но твои ответы – они имели для тебя значение. – Хьюго чувствует, как его лицо заливается краской. – А может, и нет. Не знаю. Но мне так показалось.

Снаружи мелькают очертания домов, деревьев и шоссе. Какое-то время Мэй смотрит на тянущиеся за окном линии электропередачи. Потом поворачивается к Хьюго с непроницаемым выражением лица.

– Ты прав.

– По поводу чего?

– Своих вопросов, моих ответов… они действительно имели для меня значение. Очень большое, если начистоту. – Она улыбается ему, и эта улыбка кажется Хьюго началом – но началом чего, он пока не понимает. – Давай посмотрим, может, будут и для кого-то еще.





Мэй




Они начинают с Айды, которая вытирает слезы уже на первом вопросе.

– Моя заветная мечта? – говорит она. – Знаю, для вас это прозвучит ужасно несовременно, но я всегда мечтала выйти замуж за Роя. Мы познакомились, когда нам было по двадцать лет. Он купил мне мороженое и был единственным парнем, который не стал надо мной смеяться, когда я уронила его на свое платье. Кому-то это покажется пустяком. Но я в этом увидела столько доброты! Я сразу поняла это про него.

Мэй пытается представить, каково это – быть настолько уверенным в другом человеке. Последние шесть лет она только и делала, что наблюдала, как Приянка с Алексом пишут любовные сообщения, держатся за руки и дают друг другу невыполнимые обещания, и ей казалось, что она становится свидетелем какого-то неизвестного ей обычая. Но сейчас Мэй слушает Айду, и для нее это как перемотать фильм к концу. Причем, к ее удивлению, довольно неплохой.

В это же время Эшвин – старший официант вагона-ресторана, который согласился отдать один из столов в их полное распоряжение, – пополняет запасы банок с газировкой в баре. Но по наклону его головы Мэй понимает, что он слушает их разговор. Как и Рой, который настоял на том, чтобы подождать супругу через пару столиков от них. «Чтобы вы могли уединиться» – сказал он, но кончики его ушей краснеют, когда до него доносится ответ Айды.

Хьюго сидит на диванчике рядом с Мэй. Она поручила ему держать внешний микрофон и предупредила, чтобы он не разговаривал. Но они только начали, а парень уже не может сдержаться.

– Это так мило, – говорит он Айде, и Мэй отодвигается от камеры, чтобы удостоить его сердитым взглядом. Хьюго поднимает руки. – Прости, прости.