Заметки о любви

Хьюго, ухмыляясь, встает перед объективом.

– А я считаюсь?

– Достопримечательностью? – опуская камеру, говорит Мэй. – Нет.

– Может, тогда сойду за классный вид? – Они стоят посреди тротуара, и люди обходят их с обеих сторон. Он наклоняется ближе. – Не знаю, в курсе ли ты, но я очень-очень классный.

Она смеется, и у Хьюго такое чувство, словно он выиграл приз.

– Может, это и правда, но ты все равно не подходишь.

– Почему нет? – спрашивает парень, когда они снова пускаются в путь, лавируя между людьми, делающими селфи на фоне реки. – Я тоже часть этой поездки.

– Да, но мой фильм об интервью. А не о нас.

Слово «нас» заставляет его улыбнуться.

– Но и ты едешь на поезде. Это и твое путешествие.

– Нет, – резко повернувшись к Хьюго, говорит Мэй. – Оно их. В этом суть.

– Но ведь есть же документалки, где режиссер снимает и себя?

Девушка хмуро смотрит на тротуар.

– Есть, – помолчав, отвечает она. – Но мой фильм не из них.

– Почему?

Мэй внезапно останавливается. Ее глаза горят, волосы спутались от ветра. Она о чем-то глубоко задумалась, и Хьюго считает веснушки на ее носу.

– Потому что, – сосредоточенно отвечает она наконец, – я не знаю, как быть по обе стороны камеры.

Хьюго уже готов пошутить, что сделать это довольно просто – «Тебе всего лишь нужно сделать два шага влево!» – но, глядя на ее расстроенное лицо, он решает промолчать. Ему хотелось бы узнать больше, но он прямо-таки видит, как закрывается окно, как что-то меняется в выражении ее лица. Мэй отворачивается и идет дальше. Парень следует за ней, и они молча шагают по улице. Проходя мимо огромного серого здания, Хьюго замечает вмурованный в фасад камень и спешит посмотреть, что это, чуть не сбив Мэй.

– Ничего себе! – говорит он, когда девушка встает рядом с ним, и показывает на темный валун и высеченные под ним слова. – Он из Великой Китайской стены!

У Мэй округляются глаза.

– Ух ты!

– Посмотри здесь! – возбужденно восклицает Хьюго и отходит левее, к другому камню, белому и неровному. – Колизей! – Его глаза мечутся между многочисленными фрагментами, встроенными в нижнюю часть небоскреба[20]. – Аламо[21]! Собор Святого Петра[22]! Черт побери… а это из Берлинской стены!

Он обходит здание, закинув голову, а Мэй семенит за ним. Хьюго сейчас похож на лунатика, но он ничего не может с собой поделать. Сколько мест, сколько крошечных частичек со всего мира прямо перед его глазами! С открытым ртом он изучает остальные: кусочки парижской Триумфальной арки, Вестминстерского аббатства и Тадж-Махала, камни из Антарктиды, Йеллоустона[23] и даже с Луны. С Луны!

– Просто невероятно! – тихо говорит он, разглядывая камень из Парфенона. Затем поворачивается к Мэй. – Почему я не знал об этом? Почему никто не сказал мне, что это первое, что я должен увидеть в Чикаго?

Девушка смеется его порыву.

– Не знаю. Я сама никогда не слышала об этом месте. Классно!

– Нет, Мэй, – строго говорит Хьюго. – Пицца, которую мы ели вчера вечером, была классной. Или сегодняшние вафли. Но это? Это нечто иное!

До поезда всего несколько часов, и в городе еще так много других достопримечательностей, но Хьюго настаивает на том, чтобы еще побыть здесь и как следует рассмотреть каждый камень, он, как завороженный, бродит вокруг небоскреба. Но даже когда они наконец уходят, он все продолжает думать о том, сколько разных мест представлено здесь, и о том, как смогли вместить целый мир в одно-единственное здание.

У него даже слегка кружится голова, пока они идут по Мичиган-авеню. Стоит прекрасная погода, в небе серебрятся облака, и жара только-только начинает подниматься. Мэй заходит в какой-то магазин, и в этот же самый момент в руке Хьюго вибрирует телефон. Он остается снаружи, чтобы прочитать сообщения от своих братьев и сестер, которые сыплются одно за другом.



Альфи: «Эй, Хьюго! Готов поспорить, что Джордж каждое утро будет печь тебе свежие булочки, лишь бы ты согласился жить с ним…»

Джордж: «Отвали, Альфи!»

Альфи: «Я просто хочу помочь тебе, братан!»

Айла: «Кстати, Альф, ты был последним, с кем он делил комнату».

Альфи: «И что?»

Оскар: «А то, что он сбежал от нас».

Альфи: «И что?»

Поппи: «Боже! Сложи два и два, чувак».


Альфи: «Эй! Я же классный!»

Айла: «Вряд ли это первое, что приходит на ум».

Альфи: «Потому что первое, что приходит на ум, – это “гений”?»

Айла: «Ты правда хочешь, чтобы я ответила?»



У Хьюго сосет под ложечкой, и его охватывает чувство вины. Ему хочется сказать им, что дело не в Джордже. Они все вообще тут ни при чем. Но он и сам понимает, что это не совсем правда. Как же это возможно – скучать по человеку (вернее, по пяти) – и одновременно быть бессовестно счастливым от того, что ты далеко от них?

Появляется новое сообщение, не из группового чата.



Поппи: «Не волнуйся за Джорджа. Правда. Что бы ты ни решил, он переживет».

Хьюго: «Думаешь?»

Поппи: «Понимаю, это не всегда легко, но просто делай то, что хочешь».



«Что я хочу», – думает Хьюго, глядя на облака.

Посмотрев на телефон, он пишет: «Я не хочу возвращаться».

И тут же с колотящимся сердцем стирает предложение по одной букве. Он даже не понимал, что думал об этом, но теперь эти слова тяжелым грузом оседают в сознании.

«Я не знаю, чего хочу», – печатает Хьюго вместо предыдущего сообщения, но лицо его горит, потому что он не совсем уверен, что это правда.



Поппи: «Тогда не затягивай с этим».

Хьюго: «Спасибо, Пи. Ты лучше всех».

Поппи: «Не уверена, но по крайней мере лучше Альфи, верно?»

Хьюго: «Ты в тройке лучших, это точно».



Мэй выходит из магазина, и Хьюго, улыбнувшись ей, отправляется следом за ней, но в его голове по-прежнему крутится фраза: «Я не хочу возвращаться». Он изо всех сил старается задвинуть эту мысль подальше, но она уже вырвалась на свободу, на солнечный свет, и теперь от нее не так-то просто отделаться.

Мичиган-авеню завершается небольшим пляжем, который располагается недалеко от старинной водонапорной башни[24]. Этакий оазис, раскинувшийся в тени небоскреба Джона Хэнкока и в конце одной из самых оживленных улиц в мире. Хьюго с Мэй переходят через дорогу и ступают на песок, мягкий и блестящий. Здесь многолюдно, кругом лежат полотенца, и они решают подойти к кромке зелено-голубого озера. Сегодня оно неспокойно – напоминание о вчерашней грозе, – но Хьюго, взяв в одну руку кроссовки, приближается к краю воды. Когда волна набегает на его ноги, он вздрагивает.

– О, как холодно! – радостно говорит он, и Мэй тоже заходит в воду.

Она берет камеру и по очереди снимает воду, небо и отражающееся в зданиях солнце. Мэй смеется, когда волна ударяется о ее ноги, обдавая брызгами платье, и от звука ее смеха на душе Хьюго становится легко. Посмотрев вниз, он замечает торчащую из мокрого песка стекляшку, обкатанную водой, и поднимает ее, вспомнив о тех камнях из разных уголков земного шара. Хьюго убирает стеклышко в карман и наполняется счастьем от того, что ему удалось заполучить частичку этого города, этого момента.

Через несколько минут Мэй возвращается на пляж, и Хьюго идет за ней. Они ложатся на песок, закрывая руками глаза, в рот им попадают жесткие песчинки. Сам песок такой щекотный, чудесный и теплый, что Хьюго хочется остаться здесь навсегда.

– Только мы не можем оба сейчас заснуть, ясно? Иначе опоздаем на поезд.

Мэй поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и он видит веснушки на ее переносице.

– Мы встали около двух часов назад, а тебе уже хочется подремать?

– Под солнцем сморило, – отвечает он. – И я еще не преодолел разницу во времени.

– Поспишь в поезде. А сейчас тебе придется разговаривать со мной.

– А нельзя сначала поспать, а потом поговорить? – с трудом подавляя зевок, спрашивает Хьюго, и Мэй лишь морщит нос, что лично он находит неотразимым.

– Почему вы выбрали поезд? – спрашивает она. – И почему здесь?

– Ну, у меня нет водительских прав, а Маргарет ненавидит сидеть за рулем, так что от поездки на машине сразу пришлось отказаться.

– У тебя нет прав?

– В моей семье восемь человек и одна машина. Сложно попасть за руль. К тому же поезда всегда казались мне очень романтичными, – отвечает Хьюго и тут же чувствует, как начинает гореть лицо. – Не в этом смысле. Я хотел сказать… Они вызывают во мне что-то типа ностальгии. Ну, ты понимаешь?