Заметки о любви

Хьюго снова кивает, вдруг осознав, как много людей смотрит на него. Столики здесь маленькие и расположены очень близко друг к другу – в этом вагоне-ресторане разместилась бы целая столовая.

– У моей кузины тройняшки, – говорит мужчина, – и я всегда считал, что это – то еще испытание.

Женщина, сидящая в паре столиков от них, поворачивается к Хьюго.

– У меня есть близнец, – тихим голосом говорит она, как будто стесняется этого.

Хьюго понимает, что теперь на него таращится половина пассажиров поезда. Он привык к такому интересу дома, где их семья знаменита, хотя даже там редко кто узнаёт его без братьев и сестер. Однажды, когда они с Маргарет были в Лондоне, его остановила компания девчонок. Они спросили, не он ли один из «Шестерки Суррея», а когда Хьюго ответил, что да, девушки попросили его оставить им автограф. Он расписался на двух чеках, телефонном чехле и даже на чьем-то предплечье. Но обычно они привлекают к себе внимание, только когда бывают где-то все вместе.

Здесь, в Америке, все по-другому. Книги его мамы никогда не издавались по эту сторону океана, да и вряд ли кто-то в этой стране читал ее блог. У американцев свои знаменитости. Поэтому большую часть пристальных взглядов Хьюго списывал на цвет своей кожи или тот факт, что он путешествует с белой девушкой. Или, если позволить себе немного самодовольства, на свой рост.

Но сейчас он снова не просто Хьюго. Он опять одна шестая чего-то большего.

И даже несмотря на общее веселое настроение, царящее в вагоне, и нескромные вопросы особо любопытных, ему кажется, будто он что-то потерял.

Подходит их официант и, качая головой, ставит на стол тарелки.

– Дружище, у меня тоже пять братьев и сестер, но я даже представить себе боюсь, каково это – управляться со всеми нами одновременно. Твоя мама – героиня!

– А сколько всего в мире шестерняшек? – спрашивает Карен, разрезая на кусочки мясо. – Наверное, не так уж много.

– Точно не знаю, – отвечает Хьюго, прежде чем засунуть в рот вилку с листом салата. – Я ни разу не встречал других.

– Значит, ты знаменитость?

Он пожимает плечами, не желая углубляться в эту тему.

– Пожалуй, если только в родном городе.

– Сложно запомнить все их имена? – хочет знать Триш.

– К сегодняшнему дню я уже их выучил.

– А как вы ладите? – спрашивает мужчина позади них. – Часто ссоритесь?

– Никогда, – говорит Хьюго, и люди вокруг него смеются. – На самом деле бывает всякое.

– У тебя есть любимчик?

– Да. Я сам.

– А у твоих родителей?

– Да. И это тоже я.

– Вы будете учиться все вместе? – спрашивает Триш, и Хьюго как будто становится нечем дышать. Он моргает, пытаясь придумать ответ, потом засовывает в рот кусок стейка и начинает медленно жевать.

Мэй мгновение наблюдает за ним, а потом кладет руку на его колено. Оказывается, все это время у него дергается нога.

– Думаю, они еще не до конца определились, – говорит девушка.

Хьюго изумленно поворачивается к ней. Мэй словно читает его мысли, и он думает, что, наверное, она права. Что пока еще ничего не решено.

Триш делает большой глоток вина, Карен начинает смотреть в окно, мужчина позади них разворачивается к своему столу. Вагон-ресторан медленно возвращается к обычной жизни, а внешний мир погружается в темноту.

Триш, склонив голову, смотрит на Мэй.

– Получается, ты живешь здесь, – она показывает глазами на Хьюго, – он живет там. Как это работает?

Хьюго даже не успевает насладиться тем фактом, что она посчитала их с Мэй парой. Вопрос бьет его прямо в грудь, выбивая из легких весь воздух.

– Да, точно, – говорит Карен, – что будет, когда вы сойдете с поезда?

Какое-то мгновение они оба молчат. Потом Мэй смотрит на Хьюго, а Хьюго на Мэй. Она убирает руку с его колена и произносит:

– Это очень хороший вопрос.





Мэй





Мэй будит тишина. Низкий гул локомотива затих, поезд остановился. В коридоре горит тусклый красный свет, а в самом купе так темно, что она не сразу находит штору. Но, отодвинув ее, Мэй видит только свое собственное блеклое отражение.

Над ней похрапывает Хьюго, и она прислушивается к этому ровному, успокаивающему звуку. В первую ночь Мэй изо всех сил старалась не засыпать, нервничая из-за своего храпа, который Приянка однажды сравнила со звуком умирающего кабана. Но вскоре она все-таки задремала, а проснувшись через несколько часов, услышала доносящиеся сверху прерывистые посвистывания Хьюго и поняла, что тут не одна такая.

После этого она перестала париться на эту тему.

Мэй садится, пригнувшись, чтобы не удариться головой о верхнюю полку, и надевает обувь. Выйдя в коридор, она проверяет телефон. Три часа, глубокая ночь. В остальных купе двери плотно задвинуты и закрыты на замок. Мэй закрывает за собой дверь их купе и идет в сторону уборных, где, к своему удивлению, застает Дункана. Он прижимается лицом к окну и вертит в пальцах незажженную сигарету. Но вот проводник разворачивается и, кажется, слегка пугается появления Мэй.

– Не спится? – спрашивает он, прислоняясь плечом к тяжелым дверям. – К этим кроватям трудно привыкнуть.

– Где мы?

Дункан машет рукой в сторону окна, за которым развернулась бескрайняя тьма.

– В раю, – отвечает он и, поймав на себе растерянный взгляд Мэй, смеется. – Шучу. Пару недель назад то же самое случилось в Айове, и там шутка зашла. – Он поднимает бровь. – «Поле его мечты»[30]? Ни о чем не говорит? Тогда не берите в голову. Мы в Небраске.

– Это не станция.

Проводник всматривается в темноту.

– Нет.

– Тогда почему мы стоим?

– По техническим причинам.

– Что-то серьезное?

Дункан пожимает плечами.

– Пока неизвестно.

– Нам можно выходить?

– Сейчас нет. Но если мы задержимся здесь надолго, нам, скорее всего, разрешат выйти подышать. Как-то раз мы вот так застряли на одиннадцать часов и заказали пиццу прямо в поезд. Было круто.

Мэй оглядывается по сторонам. Вряд ли это клаустрофобия. Когда ей было одиннадцать, она прочитала историю про одного режиссера, который снял целый фильм, скрючившись на заднем сиденье автомобиля, и начала искать себе потайные места, до смерти пугая своих родителей, которые то и дело находили ее в стенных шкафах, корзинах для белья и гардеробах. Нет, она не боится замкнутых пространств.

Тут было что-то другое – смутное ощущение нереальности происходящего. Их поезд стоял на рельсах где-то у черта на куличках, в кромешной тьме, и Мэй невольно ощущает себя так, словно ее выбросило в открытое море и она не знает, куда плыть. Кажется, что остановился не только поезд, но и само время.

Под искусственным освещением становятся заметны темные круги под глазами Дункана. Проводник поднимает руку, чтобы прикрыть зевок. Присмотревшись к нему, Мэй понимает, что он не намного старше нее.

– Как долго длится ваша смена?

– Все нормально, чуть раньше мне удалось поспать.

– Вы всегда работаете на этом маршруте?

– Угу. Чикаго – Эмеривилл[31]. Я схожу с поезда, вдыхаю запах залива, поворачиваюсь и возвращаюсь. Потом я три дня отсыпаюсь, и все повторяется сначала.

– Вы, наверное, хорошо знаете эту часть страны.

– Только то, что вижу из окна, – пожав плечами, говорит Дункан. Он улыбается ей, стараясь быть приветливым. – А где ваш бойфренд?

Мэй не спешит исправлять его. Ей нравится, как это звучит: «бойфренд».

– Он спит.

– Давно вы вместе?

Девушка не отвечает. Она подходит к выходу в противоположном конце вагона. Через грязное стекло виднеется усыпанное звездами небо. Снаружи раздается металлический лязг, и Мэй оборачивается к Дункану.

– Это либо хороший знак, – отвечает он, – либо плохой.

Мэй снова смотрит на свой телефон, вдруг вспомнив о доме. Ее отцы – ранние пташки; они наверняка уже сидят за кухонным столом и спорят, сколько чашек кофе считается «слишком много». Она открывает большим пальцем список «Избранное», когда видит, что связи нет.

– На этом маршруте связь все время исчезает, – говорит Дункан. – Сейчас мы в мертвой зоне.

– Звучит как начало ужастика.

Проводник смеется.

– Никогда их не смотрю.