Красавиц мертвых локоны златые

– Странное место для больницы, – заметила я.

– Наоборот. Пербрайт когда-то считалась настолько уединенным местом, что местные жители водили хороводы от радости вокруг любого незнакомца, которого сюда заносило. «Танцы с боровом» – так они это называли.

– Интересно, вокруг нас они тоже будут танцевать?

– Не думаю, – сказал Доггер. – Мир очень изменился.

Я вскинула руки над головой на манер шотландского флинга и закружила вокруг него, словно танцуя между скрещенными мечами.

– Уи! Уи! – верещала я, аккуратно ставя носки.

Доггер изобразил снисходительную улыбку.

– Думаю, что аббатство Голлингфорд впереди.

Его предположение подтвердила скромная табличка. Мы находились у подножья холма, откуда аллея из высоких дубов вела прямо к больнице.

Даже с дороги это здание производило впечатление: деревенский дом в стиле возрожденной готики – сплошь зубчатые стены и острые арки; шпили, стрельчатые окна и турели, фиалы, клинья и пирамиды, ажурные переплетения и ниши, лес высоких строгих каминов; там и сям внимательная горгулья.

В аббатстве Голлингфорд было все это и намного больше. Оно очень напоминало лондонскую железнодорожную станцию, которая однажды ночью при свете луны подхватила свои юбки и сбежала куда-то в пасторальный рай, а теперь ее обнаружили среди полей, где она расположилась с невинным видом, словно говоря: «Кто я?»

– Как ты думаешь, они позволят нам повидать доктора Брокена? – спросила я у Доггера.

– Это будет зависеть от разных факторов.

– От каких? – упорствовала я.

– От нас, – ответил он, открывая передо мной дверь.

Мы вошли в просторный пустой холл. Пол был выложен блестящей квадратной черно-белой плиткой. Здесь пахло воском и еще кое-чем намного менее приятным. Вдалеке виднелся стол, за которым восседала внушительная дама в белом, листающая бумаги или притворяющаяся.

Пока мы шли по огромному вестибюлю, Доггер улучил момент, чтобы провести указательным пальцем по рифленой колонне и внимательно проверить наличие пыли.

Я сразу же поняла, к чему он клонит. По всей видимости, мы санитарные инспекторы и с нами не стоит шутить.

Когда мы приблизились к столу, он извлек из кармана карту, которую для нас нарисовал человечек в Бруквуде. Внимательно рассматривая ее, он сделал вид, будто читает:

– Доктор Огастес Брокен, – коротко сказал он. – Здесь есть человек с таким именем?

– Вы родственники? – спросила женщина.

Второй раз за один час нам задавали один и тот же вопрос.

– Нет, – ответил Доггер.

– В таком случае, боюсь, ничем не могу помочь. Всего хорошего.

– Мы – представители дочери доктора Брокена миссис Анастейши Прилл. – Его голос похолодел. – Вы не получили письмо от нее с уведомлением о нашем визите?

– Ну… нет, – заикнулась женщина.

Я видела, что она пожалела о своей резкости.

– Думаю, возможно…

– Меня не интересуют возможности, мадам, – произнес Доггер, и я возликовала. Никогда не видела его таким властным и таким величественным.

Я видела, как она сдается. Это читалось по ее лицу: смягчались жесткие линии у рта, едва заметно расслаблялись мышцы вокруг глаз, медленно, но неуклонно, словно убывающий отлив, опускался подбородок.

– Я наведу справки, – сказала она, и, когда она подняла трубу телефона, мне показалось, что Доггер фыркнул.

После продолжительного разговора с кем-то на другом конце линии, состоявшего преимущественно из «да… да… да… нет… нет…» и так далее, плотно прижимая трубку к уху, чтобы мы ничего не услышали, она отключилась.

– Нельсон, – сказала она, указывая пальцем в небо.

Я непонимающе уставилась на нее. Доггер не пошевелился.

– Нельсон, – повторила она. – Это название крыла. Наверх. Второй этаж. Воспользуйтесь лифтом.

С этими словами она кивнула в сторону древнего устройства, сооруженного на первый взгляд главным образом из проводов и проволоки. Оно напомнило мне какой-нибудь из первых аэропланов, на которых бесстрашные летчики ежедневно рисковали жизнями, не моргнув и глазом.

Мы вошли в кабину, и Доггер передвинул медный рычаг в черном железном механизме. С тревожным скрежетом лифт тронулся с места, и мы с завыванием вознеслись в небеса, словно эскадрон истребителей «Сопвит кэмел»[8].


Когда адское устройство со скрипом и содроганием остановилось, мы торопливо вышли в широкий коридор, оказавшийся неожиданно светлым.

Доггер склонил голову перед портретом морского офицера в форме с рукавом, пришитым к синему мундиру, увешанному кричащими орденами.

– Адмирал Нельсон, – промолвил он.

– У него такой вид, как будто он думает об Эмме Гамильтон, а не о военной тактике, – прошептала я. Даффи рассказала мне об этой знаменитой истории любви, после того как они тайком сходили с Фели в кино на «Леди Гамильтон».

– Или о ростбифе, – предположил Доггер.

Короткая прогулка по отражающему эхо коридору привела нас на перепутье: нарисованные на стенах стрелы указывали путь к коридорам А, Б и В.

Куда нам идти?

Проблема разрешилась сама собой, когда к нам торопливо подошла медсестра в накрахмаленной синей с белым форме.

– Да? – произнесла она, вопросительно выгибая бровь.

– Доктор Брокен, – сказал Доггер.

Медсестра по очереди посмотрела нам в глаза.

– Боюсь, вы опоздали. – Она покачала головой, и у меня сердце упало в пятки.

Но Доггер был сделан из более прочного материала.

– Опоздали? – переспросил он, как будто не расслышал.

Медсестра устроила целое представление, подтягивая за шнурок часы, висевшие у нее на груди, и внимательно их изучая.

Это был великолепный спектакль, подчеркнутый бесчисленными проявлениями легкого сомнения, наморщиванием лба и глубокими размышлениями, – спектакль, который на сцене Вест-Энда собрал бы море наград.

– Слишком поздно, – повторила она, отпуская часы. – Время посещений – с одиннадцати до двух часов без исключений. Сейчас половина третьего. Вам придется организовать свой визит в другой день.

– Боюсь, это невозможно, – ответил Доггер и, понизив голос, добавил: – Конфиденциально, это серьезное дело, связанное с законом. Боюсь, все очень спешно. Я представляю дочь доктора Брокена миссис Прилл. Она будет весьма огорчена, если узнает, что нам отказали, после того как мы проделали такой путь.

– А эта юная леди? – вопросила она, снова перемещая бровь с места на место.

– Ах, – Доггер покровительственно положил мне руку на плечо, – как я сказал, все очень спешно.

Заворочались шарики и ролики. Кем я могу быть? Очевидно, что я не барристер и не солиситор. Кто же тогда? Внучка? Наследница? Ребенок, которого можно использовать для переливания крови?

Я видела, как медсестра мысленно перебирает варианты.

– Палата тридцать семь, – сказала она. – По этому коридору налево. Десять минут. И ни секундой больше.



В тридцать седьмой палате были липкий линолеум и тошнотворно зеленые стены. Воздух можно было резать ножом; я чувствовала, как он забивается в поры. Судя по удушливой атмосфере, двери и окна здесь не открывались отродясь.

Перед окном в «крылатом» кресле сидел древний старик, хотя нельзя было сказать, что он смотрит вдаль.

Его нижняя челюсть отвисла под действием силы тяжести, и я бы поклялась, что он мертв, если бы в его стеклянных глазах не бился пульс. Кожа выглядела так, как будто ее сняли, смяли в шар, как пожелтевшую папиросную бумагу, а потом грубо расправили и натянули обратно.

– Доктор Брокен? – сказал Доггер.



Ответа не было.

– Я сказал вашей дочери, что загляну к вам.

Старик не пошевелил ни единой мышцей. Может быть, миссис Прилл права: ее отец не в своем уме.

Я поймала взгляд Доггера и покачала головой.

Доггер бережно взял старика за ладонь.

Как мило, подумала я. Утешительная сила человеческого прикосновения.

Старик дернулся и продолжил смотреть в никуда.

– Время для лекарства, доктор Брокен, – продолжил Доггер, доставая из кармана зеленую стеклянную пирамидку, в которой, судя по этикетке, был какой-то медицинский препарат.

Из другого кармана он извлек ложку.